Галина Гончарова – Маруся. Попасть - не напасть (СИ) (страница 99)
— Думаю, завтра уже можно будет забрать документы.
Вот уж воистину: больше смазки — выше скорость. Тут главное на повороте не навернуться.
— Завтра… к вам, ваше благородие?
— Сначала ко мне, потом к Павлу Модестовичу. Я вас провожу.
— Благодарю вас, Сидор Аполлонович. От всей души.
Конверт с еще тремя десятками скользнул под бумаги. Чиновник расплылся в улыбке.
— Между нами говоря, сударыня, его высокопревосходительство господин Храмов весьма заинтересовался.
Я изобразила живейший интерес. Да и изображать не пришлось, и так было интересно.
— Разрешил землю подешевле продать даже…
Я кивнула.
Тут тоже понятно.
Так-то земля, конечно, дороже. Но многое зависит от репутации, местонахождения и прочего. Участок рядом со столицей — там за десятину можно и пару тысяч рублей заплатить. Но то ж столица!
В городе оно и еще дороже будет. А здесь-то Сибирь, земля неплодородная, да и проклятая к тому же. Вдалеке от столицы максимум, что ты получишь — это сто рублей за десятину.
Максимум.
При условии, что это будет суперухоженный чернозем. За которым поколениями ухаживали.
А тут…
Но подтекст я расшифровала.
Вот почему меня на вечер пригласили, надо полагать, там и генерал-губернатор будет. Ох…
Сама-то я справлюсь, а вот как Аришка? Надо будет ей несколько раз объяснить правила и даже порепетировать. Хотя…
Она мещанка, даже если лопухнется где-то, ее поймут. И я сейчас мещанка.
Ладно, прорвемся.
— Я смогу… лично поблагодарить Петра Модестовича?
— Да, сударыня. Я думаю, завтра с утра…
Мы раскланялись, еще раз обменялись любезностями, и я попрощалась. К немалому удовольствию чиновника, которому не терпелось остаться наедине со взяткой.
Века уходят безвозвратно, но взятки носятся всегда…
Ах, эта сила классики в приложении к нашей современности.
***
Дома…
Дома было весело.
— Ёжь твою рожь!
А что я еще могла сказать? Оцените картину.
Маман, в платье потрясающего, реально протрясающего воображение оранжево-персикового цвета, сидит за столом и горько рыдает.
Прическа ее полностью соответствует цвету платья. Не знаю, сколько извели хны, чтобы этого добиться, но эффект… убийственный. То ли бешеный апельсин, то ли ошизелая морковь, то ли тыква-шизофреник…
Хотя нет. Овощи в природе такого цвета не приобретают. Это чернобыльские овощи, не иначе.
Куафер уложил кудельки в какое-то подобие башни, но с одной стороны башню круто растрепали. И глаз мамаше подбили.
— Откуда дровишки? — не удержалась я.
Мамаша взвыла втрое жалобнее, но куда там! Сочувствия у меня отродясь не было, а вот любопытство…
Маман с утра отправилась по делам.
В цирюльню.
Там ее покрасили, завили и элегантно уложили.
В магазин готового платья. Подобрала себе платье и шаль… шаль валялась неподалеку. Черная, да. Но с такими вырвиглазными розами ядовито-розового цвета, что это уже не имело никакого значения. На любом фоне были бы видны только розы.
А потом…
Есть пределы людскому кретинизму?
Таки нет, как говорят у Одессе. Таки — нет.
Маман отправилась попрощаться с Карпушей!
Я подумала, что ослышалась. Поковыряла в ухе, но — нет. Так все и обстояло.
Маман отправилась прощаться с любовником.
— Не чужие ведь люди, — всхлипывала идиотка.
Это — да, не чужие. Жаль, что об этом еще и жена Карпушина знала. С порога вцепилась мамаше в волосы, подбила глаз и пинками прогнала со двора.
Платье порвала, прическу растрепала…
Маман уже успела дойти до околотка, но почему-то у нее отказались брать жалобу. Вы, дамочка, сами все понимаете, женщина мужа потеряла, женщина в истерике, в состоянии этого… эффекта!
Одним словом, иди-ка ты, мадама…
Жалобу не примем, привлекать никого не будем, свали, откуда пришла.
Точка.
Маман свалила домой и последние три часа оплакивала прическу, глаз, платье и Карпа.
Я развела руками.
— Матушка, ну куда ж вас с такой блямбой под глазом? Пусть сначала пройдет…
А если мне повезет, там тебе и второй подобьют для симметрии!
Этого я уже вслух не сказала. Но…
Слов у меня не было. Одни эмоции.
А еще вопрос.
Нельзя ли мамочку куда-нибудь того-с, пока она мне всю малину не перегадила? Но куда?
В монастырь?
Я бы и не против, но монашек жалко. У них жизнь должна быть подвижническая, а не мученическая. Да и введу я их в грех. Ее ж через неделю всем монастырем закопают… на грядке с морковью.
— Нет у нас ничего к глазу приложить?