Галина Беляева – Ты мой сон (страница 4)

– Наверное, я лезу не в свое дело, – сделала я выводы.

Я уже отошла от могилы, когда вдруг задала ему еще один вопрос, совершенно неожиданно для себя:

– Тебя навестить еще? Я могу… У меня здесь бабушка с дедушкой похоронены – я у них бываю. Хочешь? Понятно. Зайду как-нибудь.

– Думаю, он не станет возражать, – откуда ни возьмись послышался женский голос.

Это была та старушка, которую я просто не рассмотрела за памятником, наивно предположив, что снова осталась одна. Но теперь я узнала ее. Это была бывшая классная руководительница моей мамы, Клавдия Ивановна. Наверное, ей не было еще и семидесяти – вот только горе по потери дочери сломало ее. Женщина превратилась в тень.

– Рая, да? Долгих? – спросила она таким приятным голосом, словно сказочная фея.

– Рита, – поправила я, – Долгих.

– Ах, да… Как мама поживает, не болеет? Как отец?

– Все хорошо.

Я немного смущалась оттого, что она стала свидетелем моего разговора с памятником.

– Знаешь, кто это? – она кивнула в сторону могилы Солодова.

Я пожала плечами.

– Ну да, куда тебе… Ты еще маленькой была, когда его хоронили.

– Примерно так. А вы его знаете?

Кому как ни ей, школьной учительнице, знать его.

– Конечно. – Она улыбнулась и сделала вид, что я спросила глупость. – Он был моим учеником. Правда, недолго. Я вела химию в его классе. Чудный был класс. Дружный.

На минуту она замолчала, и я уж было решила, что разговор окончен. Но она продолжила:

– Солодовы переехали в наш город за пару лет до смерти Вити. Тогда он уже был болен.

Меня это удивило. В своем воображении я уже нарисовала картину, как он заносит нож над своим сердцем, чтобы ослабить муки любви. Что еще может толкнуть в сторону суицида человека его возраста?

– У него был рак, который уже давно прогрессировал. Виктор отказался от операции, и родители не стали настаивать. В ее успешность уже никто не верил. Четвертая стадия болезни… Бедный мальчик, пил много обезболивающих… Он очень любил жизнь. Не хотел ложиться в больницу, желая отведенное ему время провести дома среди родных. У него было много друзей. В школе его любили. Он был очень способным. И знаешь, при полном осознании скорейшего конца он продолжал жить как все: встречался с друзьями, ходил на свидания. У него была девушка, которая даже не знала о его болезни. Он даже поступил в педучилище на математическое отделение сразу после школы, а ведь знал, что и года не доучится. Будто хотел обмануть смерть, сбить ее с толку. Не получилось.

По щеке старой учительницы скатилась слеза.

Меня тоже тронул ее рассказ.

– Простите, а почему он похоронен здесь? – я показала рукой, делая акцент на расположение могилы.

– Он не дожил до отведенного ему срока. Адские боли, против которых не помогали лекарства, довели его до такого состояния, что он выпил слишком много таблеток. И хотя их переизбыток в организме можно было списать на несчастный случай, мол, не рассчитал. Его праведная тетка, служившая в храме десятницей, признала парня самоубийцей и просто принудила родителей похоронить мальчика здесь. Да теперь это не важно. Здесь уже всех хоронят.

– А где теперь его родители? Я не слышала этой фамилии раньше.

– Солодовы уехали после похорон сына. За могилой смотрит тетка.

Судя по внешнему виду памятника, тетка явно не перетрудилась.

– Он так долго болел, а умер так внезапно, – продолжила учительница. – Всегда был улыбчив, приветлив и никогда не жаловался на здоровье. А еще он писал стихи…

Слезы одна за другой струились из глаз женщины. А я стояла, молча потупив взгляд на строки с надгробного камня.

– Почему умирают молодые? – задала она риторический вопрос. – Как же нам жить, когда уходят они? Как справиться с этим?

– Извините меня.

Я почувствовала вину. Мой вопрос завел ее в дебри памяти, где померк свет и стояла лишь гробовая тишина. И кажется, если заглянуть ей в душу, то увидишь ее, стоящую посреди темной поляны, а вокруг бледные руки, которые тянутся из черного небытия, желают уцепиться за спасительные лучики едва пробивающегося солнца. И луч, что падает на ее лицо, все более тускнеет. Это мир, в котором, видимо, она частенько пребывала. Мир, в котором она чувствовала себя своей среди тьмы и холода.

– Ты, меня прости, детонька. Прощай.

Она развернулась и тихо побрела прочь. А я, накинув рюкзак на плечо, пошла в другую сторону. Меня поразил ее рассказ. Ранило ее горе. Голова кружилась. Ком подступил к горлу. Мне хотелось плакать, а не плакалось.

Не отдавая себе отчета в выбранном направлении, я прошла через все кладбище и вышла к Кикиморову мосту. Это был старый деревянный мост, проходящий через ручей шириной три метра. Я встала на него, хоть он скрипел и качался, и заглянула в воду. По ней плыли ветки и выцветшие цветы – память о страданиях людей, которые приходили оплакивать близких.

Сколько я там простояла, не помню. Домой пришла поздно, еле волоча ноги. От ужина отказалась – и мама, зло сверкнув глазами, начала ругать Максима. Опять решила, что это он виноват.

Спала как убитая.

IV глава

Выл выходной, и с утра ко мне пришла Соня. Она меня и разбудила. Время близилось к обеду.

Я по привычке, рассказала ей все, что случилось со мной за время ее отсутствия. Потом мы долго лежали рядом и молчали.

Быть может, она не понимала, почему меня расстраивает история старой учительницы о постороннем человеке. Я сама этого не понимала. Но, как и раньше, она не критиковала меня, не вела разъяснительных бесед. И лишь спустя несколько минут тишины, заговорила:

– Знаешь, у каждого, кто лежит там, есть своя история. У кого-то трогательная, а у кого-то не очень… Ты наткнулась на его историю, она тронула тебя. И это все! А потом ты пошла дальше. Так и должно быть. Просто забудь.

Я согласно кивнула, осознавая ее правоту. Помолчав, спросила у нее, почему Кикиморов мост так называют.

Соня – моя энциклопедия, она много знает. Читающая натура. Интересуется многим понемногу, потому задавать вопросы ей можно обо всем. Если не ответит сразу, то обязательно отыщет ответ потом.

– Там раньше болота были, – сухо ответила она и резко спросила: – Пойдешь на дискотеку сегодня?

– Не хочу, – честно созналась я.

– Правильный ответ: пойду. Хватит киснуть! Я позвоню Максу – Она соскочила с кровати и понеслась к телефону.

На этот раз я решила ей поддаться, да она и без того знала, что победит.

Соня нечасто проявляла лидерство. Только когда я не в духе, она брала бразды правления в свои руки, и я позволяла ей мной командовать.

Наша вечерняя вылазка ощутимой пользы не принесла. Я рвалась домой. Очень хотелось спать, хотя я проспала почти до обеда.

В конце концов мои спутники сдались. Мы с Максом проводили Соню, и пошли дальше вдвоем. О моих странностях он не знает, потому с ним легко вести беседы на отвлеченные темы. Он и сам активно болтает. Слушать его – одно удовольствие, когда речь не идет о машине, которую вот уже несколько месяцев он пытается починить.

Не заходя в дом, мы прошли в сад, где хотели еще немного пообщаться. Мы сели в натянутый гамак, и Макс попытался пристроить свои руки, да и губы тоже. С трудом высвободившись из его объятий, я трижды пожалела о решении остаться. Но все-таки ускользнула. Оказавшись в своей комнате, я проверила засов на двери и закрыла окно. Только после этого я улеглась спать.

Но сон очень быстро напомнил мне о том, что пыталась забыть.

Я шла к могиле Солодова и вдруг увидела около нее молодого человека. Он стоял спиной ко мне, глядя на памятник.

– Кто вы? – спросила я, подойдя ближе. – Вы его знали?

Тот молчал, и я приблизилась еще немного. Потихоньку он начал поворачивать голову в мою сторону. Он еще не обернулся полностью, но я уже увидела его лицо – то самое, с фотографии. Я в испуге проснулась и села на кровати. Стало ясно: искусственно поднятое настроение, закрытое окно и дверь не спасут меня от навязчивых снов. Глупо надеяться, что можно отвлечься и выбросить все из головы, когда подсознание не очищено от этого.

Я достала сотовый и набрала номер Макса. Он еще не ложился и с радостью согласился прийти. Его дом находился в двух кварталах от моего, и появился он у окна чрезвычайно быстро. Видимо, бежал: у него было тяжелое дыхание.

Родителям уже пора бы смириться с тем, что дети имеют право на личную жизнь. Но привлекать их внимание, открывая дверь для своего парня, – плохая идея. Словно шекспировская Джульетта, я открыла окно для своего Ромео, и он лихо запрыгнул внутрь. Макс сделал шаг вперед, и, казалось, он собьет меня, повалив на кровать. Я отступила назад, чуть выставив руку.

– Ты? – засомневался тот.

– Все в порядке, – успокоила я его и, когда он снова приблизился вплотную, прижала палец к его губам. – Тише… тише. Мы никуда не спешим и стараемся никого не разбудить.

– Никуда. – По нему было видно, что поторопиться не против.

– Ты дышишь как паровоз, – пошутила я, желая разрядить обстановку.

Не получилось. Словно голодный щенок к миске, он кинулся и впился своими губами в мои. Будто боясь, что я прогоню его, он не давал мне шанса отстраниться, хотя я не стремилась высвободиться. Этой ночью я хотела быть с ним. И не только из-за собственных страхов. Этого желало мое тело, и я не хотела перечить ему.

Под утро Макс ушел тем же путем, каким появился в моей комнате. Вид у него был такой счастливый, что казалось, он вот-вот начнет подпрыгивать и стучать башмаками. Только тогда я уснула, при открытом окне. Мне не было страшно, наверное, из-за приближающегося рассвета.