Галина Беляева – Портрет властителя ада (страница 3)

Не везет мне и с Крис, ибо, занятая, она даже не обращает внимания на меня, когда на третий день после нанесения граффити я являюсь в офис с букетом. Спрашивает, нужен ли мне Литвинов – к счастью, его нет – и даже не замечает цветов. Все суетится, бегает. Какое-то время я стою, потом еще жду в коридоре в надежде перехватить ее на выходе и объясниться. Но когда слышу, как она отвечает согласием на предложение одного из сотрудников ее подвезти, то злюсь и, кинув букет в урну, ухожу.

Мое художество завешивают огромным баннером с рекламой медикаментов уже на следующий день.

Может, отец прав и она не для меня? Но как же она мне нравится… словами не передать. Я относился бы к ней со всей нежностью, на которую способен. И стал бы для нее таким, каким она захотела бы меня видеть. Не верю в то, что ей предпочтительнее пингвин во фраке, чем вольная птица вроде меня.

А ночью я вновь представляю ее – такую хрупкую и красивую, с растрепанными коньячными волосами. Как ее тонкие руки скользят по моему телу, а с припухших губ слетают тихие стоны. Я мечусь по кровати, выгибаюсь и скулю, яростно лаская себя. А потом наслаждаюсь расслабленностью и мечтаю лишь об одном: чтобы однажды это оказалось правдой.

Дабы не злить Юрия Андреевича еще больше и не напрашиваться на дополнительное урезание денежного довольствия, я решаю некоторое время для разнообразия вести себя прилично. Даже в универе появляюсь на всех занятиях. И, к собственному ужасу, понимаю, что мои частые пропуски преподы замечают. Сволочи, тыкают мне тем, что папаша – депутат: мол, высокие связи не помогут. Я и без них обойдусь. Что за дурь? А староста – Лилька – почему-то решает, что мне нужна помощь. Я чуть не поперхнулся.

– Ну разве что дашь мне разок, чтоб я расслабился, а то эта напряженка… задолбала, – почти серьезно отвечаю я, но она не смущается и продолжает про мою успеваемость, а заодно о том, как важно быть гордостью для родителей. Грозится явиться ко мне домой с лекциями.

Какая ей разница, есть я на парах или нет? Все равно сплю. Мне не интересно ничего из того, что могут поведать эти зазнавшиеся снобы. Спецы только в своей науке, и то не все. А нам их слушай и внимай. Достали! Ненавижу! Что за жизнь?

Рассказываю друзьям об отцовском разносе. Сочувствуют. Приятно.

У меня два близких друга – Илья Дронов и Макс Лапин.

Макс – круглолицый, невысокий, крепкий, коротко, почти налысо, стриженный. Он далеко не красавец, во всем идет напором и берет наглостью. Разгильдяй. Вот его бы моему папаше, в раз бы в норму пришел. Авантюрист, пошляк и тот еще отморозок (в хорошем смысле). С ним никогда не скучно. Он всегда знает, где взять «веселую» травку. У него классный гараж, оборудованный для отдыха. Мы частенько там зависаем. А еще у него куча других друганов, но мы с Илюхой – самые близкие. Веселый он парень и охочий до баб, как лиса до кур. Морду бы еще посимпатичнее. Ну а родители его предпочитают не лезть к дитятке с наставлениями в надежде, что подрастет – поумнеет.

Илюха другой. Он высокий, неплохо сложен, темные волосы слегка вьются. Он недавно болезненно расстался с девушкой и еще переживает по этому поводу. Мы поддерживаем по-своему. Его отец умер несколько лет назад, поэтому он не слишком-то одобряет мои ссоры с отцом и убежден, что однажды мы найдем общий язык. Мне б такую уверенность. Он серьезнее и меня, и Макса, хотя тоже любит оттянуться. Просто стоит в его голове какой-то счетчик, что не позволяет нам всем слететь с катушек.

Прихожу домой, а там никого. Тихо, как в мавзолее. Уж потом вспоминаю, что домработница наша – тетя Наташа, как я ее называю, хотя по возрасту ей лет сорок пять – отпрашивалась. У нее, кажется, мать болеет. Она тетка хорошая… заботливая и всегда выслушает, почти по-родственному. Даже отец не возражает против моей фамильярности в ее сторону. Он тоже ценит ее душевность.

Чувствую себя хозяином. Отец, похоже, задерживается на «конференции», жаль, что у нее не заночует. Есть у него вредная привычка – всегда домой возвращаться. Хоть одна бы его на ночь оставила. Что за бабы пошли? Поупражнялся и до дома.

Захожу в его кабинет. Большой, светлый, просторный… Чтоб я так жил. Сажусь в его кресло, закидываю ноги на стол. Красота! Прям уже чувствую себя важной персоной. В ящике среди бумажек нахожу очки (он иногда их надевает, и, по правде говоря, они ему идут). Примеряю, смеюсь над собой. На столе нахожу запонки. Сначала подумал, что это серьги. Снова смеюсь. А потом вижу фото мамы… Все так же красива и мила и так же по-доброму мне улыбается. Складываю руки параллельно краю стола, опираюсь о них подбородком и долго сижу так, глядя на нее и вспоминая детство.

– Самые нежные руки – у тебя, мамочка. Самая вкусная еда. Самая красивая улыбка. Как же я скучаю по тебе, дорогая. Мне тошно в этом дизайнерском склепе.

Я и не заметил, как вошел отец. Он стоит в дверях. Руки в карманах. Рубашка на груди расстегнута, галстук ослаблен. Не знаю, сколько он там простоял, прежде чем я поднял взгляд.

– Кто позволил тебе сюда заходить? Во всем доме другого места не нашлось, чтобы отдохнуть душой? – с иронией спрашивает он.

Я молча поднимаюсь и собираюсь уже пройти мимо, но он окликает меня. Замираю, ожидая чего-то, не знаю чего. Чего можно ждать от статуи вроде него?

– Очки.

Я даже не сразу понимаю, о чем он. Но потом снимаю их и вкладываю в его протянутую руку. Он даже головы в мою сторону не поворачивает.

От него слабо пахнет алкоголем, и, по правде говоря, ужасно хочется упрекнуть его в этом. Вовремя одергиваю себя и просто ухожу в свою комнату.

Как же мама жила с ним? Любила его. Но за что?

Глава 4

Запал правильности быстро истлевает, и я снова становлюсь плохишом. Признать надо – надолго меня не хватило. И так достаточно: неделю универ не пропускал, не бухал и не хамил папуле. Друзья уж беспокоиться начали, не случилось ли чего. Не попил ли я из копытца? А точнее, из папиного каблука. Пришлось исправляться. Ха!

Короче, с друганами на Илюхиной тачке мы отправляемся на гонки стритрейсеров. По мне, это нереально крутые пацаны. По-своему безбашенные, но крутые. Я завидую им. Скорость дает ощущение некой свободы. Это чумовой адреналин, это телки, что трутся у твоих ног, уважая за реальные заслуги. Это драйв, который мне не испытать, потому как тачки у меня нема. Будь неладен Юрий Андреевич, который не доверяет мне и считает, что у меня в голове дыра с арбуз. Для него стритрейсеры это не гонщики, а секта самоубийц. Обнаглевшие правонарушители, чей мятежный дух мешает спокойно жить другим участникам движения и собственным несчастным родителям.

Так вот, мы прибываем на какую-то пыльную бывшую базу для хранения металлолома. Это и есть нынешняя площадка гонщиков. В городе их не любят. Конечно, почти каждый из них лихачит, рискуя правами и тачкой, но драйв того стоит. Ну а здесь, среди заброшенных построек и остатков искореженного металла, они короли.

Время провели классно. Ровно до того момента, когда я слез с каркаса брошенной «копейки», где, как на пьедестале, размахивал руками и вопил во все горло до хрипоты, глуша прямо из бутылки абсент.

Помню, как ко мне подошла Дашка, местная деваха, села рядом на капот, и я сходу начал жаловаться ей на жизнь. Не знаю зачем. Накатило. Сначала на то, что депутат Литвинов – сука, мне машину не покупает. Дура, она посоветовала попросить у него что-то подешевле. Деревянную лошадь? Он же не из-за денег мне отказывает, а из недоверия. Потом начал жаловаться на него самого и закончил эпическим описанием своего подвига во имя Кристины. А потом открыто заявил, что она была бы моей, если бы не работала у этого изверга. Дашка кивала, соглашаясь. Но вдруг рядом заржал Димок – один из завсегдатаев и с ходу испортил мне настроение. Он стоял шагах в трех, смотрел на дорогу и, как мне казалось, к нам не прислушивался.

Он сплюнул под ноги, растер ботинком пыль и заявил:

– Да ты ща чо вообще говоришь? Ты себя слышал? Ты кто вообще? Никто и звать тебя – «сын депутата», и только поэтому тебе яйца до сих пор никто не оторвал. Думаешь, эта твоя Кристина из-за него с тобой не хочет? Да она только поэтому с тобой и общается. Только потому, что ты – сынок ее начальника. На что б ты ей сдался, беседы с тобой разводить? Что ей в тебе может нравиться? Где б ты с ней вообще познакомился? На улице бы подошел? Да она бы полицейских вызвала… Не было бы у тебя шансов без отца даже просто поговорить с ней.

Кажется, у меня кровь закипела от возмущения.

– Хочешь сказать, что я – дерьмо? Да я тебя ща этой бутылкой поимею, – заорал я, а Дашка принялась успокаивать меня, наглаживая по плечу.

– Ты ж ее потом и съешь, – рявкнул Димок. – Вот, – он кивнул в сторону моей новой подруги, твой потолок.

– Что ты знаешь вообще?

– Да то, что ты – избалованный хмырь, который жалуется на жизнь, купаясь в бабках. Мол, папа ущемляет права. Мол, он – гад, а ты – несчастный. Я уже полчаса твое нытье слышу. Моя… плакать. – Он снова сплюнул и оскалился в идиотской улыбке.

– Радио включи, раз тебе общения не достает.

Я хотел было встать с машины, на капоте которой сидел в позе лотоса, но Дашка удержала на месте, и я всего лишь демонстративно дернул плечами. Встань я тогда, упал бы мордой в пыль.