Гала Узрютова – Я с вами не разговариваю, или Страна Женя (страница 6)

– Я же просил называть меня Фрэнком.

– Заделаешь, Фрэнк? Слушай, я понимаю, вы не разговариваете. Ромка бы меня прибил, если бы узнал, что я к тебе пошла, но у нас нет сейчас денег на ремонт ботинок.

– То есть я еще и бесплатно должен этому идиоту штопать его говномесы?

– Фрэнк, я прошу тебя. Ему ходить совсем не в чем. Он закончит объект, дом строит, и деньги будут, я принесу.

– Пусть сам придет и отдаст эти ботинки в мои руки.

– Ты же знаешь, он не будет просить.

– Как ты только живешь с этим ослом!

– Я так устала от вашей ругани.

– Оставь.

– Сделаешь?

– Когда все остальные заказы выполню. Если время останется.

– Спасибо, Фрэнк.

Дядя Фрэнк молча захлопнул окошко и бросил ботинки отца в угол.

– Слушай, я не знаю, что у вас произошло, но как-то глупо это все, – вылезла я из-под куртки.

– Глупо – это быть таким упрямым ослом, как твой отец.

Дядя работал и слушал музыку, пока я фотографировала. Он по-деловому принимал заказы, попутно ругая клиентов за то, что покупают такую плохую обувь и не ухаживают за ней.

– Сначала сами доведут обувь до невообразимого состояния, а потом я должен ее спасать.

– Просто у людей нет денег покупать хорошую обувь. Зарплату никому не платят.

– А у меня что, есть? Ты посмотри на мои ботинки: им лет десять уже, и сносу нет! Нет, это вопрос не денег. Это вопрос отношения. Беречь надо. А человек сегодня не то что обувь – себя не бережет. Все деньги да деньги.

– Как будто ты можешь прожить без денег.

– Да я почти так и живу, в некотором роде. Мне вон иногда за работу платят жратвой, а не деньгами. Так и живу.

– Не все же могут так, как ты.

– Никто и не пытается. Все идут по самому легкому пути.

– Легкому? Неделями на забастовках, некоторые вообще на голодовку выходят.

– Вот! Это все почему? Потому что болтуны получили власть. Они ведь болтают, а ничего не делают. А люди привыкли верить этой болтовне. Только вот сейчас глаза открыли и увидели, куда попали. Я раньше пытался людям что-то объяснить, а потом понял, что бесполезно. Людям нравится обманываться, так пусть обманываются. Теперь привет-пока, возьмите ваш заказ – и все.

– То есть с теми, кто тебе обувь приносит, ты разговариваешь? А с кассирами, например, – нет?

– Приходится. А больше я ни с кем не говорю. Кассирам в магазинах я пальцем тыкаю на сигареты и жратву, и все. А тут не выживешь, если слова не скажешь. Требуется коммуникабельный специалист с опытом работы, и так везде.

– Но ведь они все чужие тебе люди. И ты с ними разговариваешь, а с сыном – нет.

Дядя Фрэнк отхлебнул холодного мутного чая и откусил засохший бутерброд.

– Много наснимала, что ли? Хорошо я позирую?

– Кажется, тебе еще туфли принесли.

– О, привет, красотка, – поздоровался дядя с девушкой, протянувшей красные туфли со стертыми каблуками. – Опять на танцах все стерла? Или на свидание бегала? Завтра будет готово.

Дядя Фрэнк поставил новую пару на видное место и вернулся к чьим-то заношенным ботинкам.

– На танцы ходит. Латиноамериканские. Дурная голова ногам покоя не дает! Страна катится в пропасть, а она на танцы ходит. Завидую я таким людям. Столько пар уже сменила, быстро изнашиваются. Кокетка! Обувь – она ведь тоже человек, в некотором роде. Характер сразу виден. Вот взять эти ботинки, например. Знаешь, чьи они? Местного банкира. Он может купить себе новые, но каждый раз занашивает до дыр.

– Может, поэтому он и богат? Или просто жадина.

– А вон те черные туфли на каблуках видишь? На второй полке? Их хозяйка кассиршей в магазине работает. Все за кассой сидят в тапках, а она всегда в туфлях. Сама мне рассказывала, когда я еще говорил в магазинах. Я у нее сигареты беру. Красивой, говорит, хочу быть. Красивой всегда. А вот эти кроссовки принес один парень, студент. Видишь, один шнурок белый, другой – коричневый? Тоже себе на уме. На завтра мне еще нужно доделать эти туфли на платформе. Девушка всегда приносит туфли на платформе. Комплексует из-за маленького роста, в некотором роде. Есть еще вот такие смешные ботинки с длинным-длинным носом. Их носит один мужик с длинными-длинными усами, я так и не понял, чем он занимается. Наверное, чем-то длинным-длинным. Те коричневые сапоги местный байкер приносит уже третий раз. Ему их из Америки привезли, бережет.

– А эти чьи? Такие крутые. Дорогие, наверное.

– Снимай-снимай. Дорогие – не то слово. Мне полгода на такие сапоги пришлось бы работать. Знаешь чьи? Матери того самого банкира в поношенных ботинках. Здесь просто набивки поменять, им сносу нет. Матери он дарит дорогие.

– Надо же.

– Это еще что, – посмотрел он из окна на улицу и нырнул обратно. – Сейчас такое начнется.

В окно киоска ворвалась трясущаяся рука с ботинком.

– Что это такое?

– Где?

– Я вас спрашиваю, что это такое? – Рука с ботинком затряслась еще сильнее. Маникюр замелькал, как красные стоп-сигналы. – Почему мне надо снова тратить время и возвращать вам мой ботинок? Почему снова вот эта рваная часть не сделана? Только дома заметила вашу халтуру!

– Вы ботинком тут не трясите, вы не Хрущев!

Ботинок исчез, и в окне появилось вспотевшее лицо какой-то рассерженной женщины. За волосами я не могла его разглядеть.

– Ты еще хохмить мне тут будешь, сапожник сраный? Когда ты научишься нормально чинить обувь, без этих дыр?

– Во-первых, дамочка, мы с вами на «ты» не переходили. А во-вторых, нормально ремонтировать обувь я буду тогда, когда вы научитесь расплачиваться со мной нормальными деньгами, а не дырявыми купюрами, которые у меня нигде не принимают.

– Я этого так не оставлю, говнюк паршивый! Самоучка хренов! Ты у меня еще узнаешь!

Она куда-то рванула, а я высунулась из окна, чтобы ее рассмотреть.

– Я с тобой говорить не собираюсь. Решу этот вопрос на другом уровне. Всякая шавка тут еще на меня гавкать будет!

Она шла так знакомо нервно в своем красном пальто, что я ее сразу узнала.

– Знаешь, кто это?

– Какая-то истеричка, – не мог успокоиться дядя Фрэнк.

– Это наш завуч.

– Представляешь, все время приносит мне драные деньги вместе со своей драной обувью. А у меня их нигде не принимают! Сапожников за людей не считает.

– Не только сапожников. Она меня золотой медали хочет лишить, ищет предлоги всякие, но я-то вижу, что это из-за моих проблем с речью и из-за того, что наша семья не такая богатая.

– Тебя? Да ты умнее их всех, вместе взятых! Не город, а сборище идиотов. Все нормальные уже уехали. Или уедут сразу после окончания школы. Маленький город, ты у всех на виду. Это очень раздражает, в некотором роде. Здесь лезут в душу по любому поводу. Думают, что вправе знать каждый твой шаг. Половина населения считает за лучший культурный досуг напиваться по вечерам. Говоришь правду одному человеку, а послезавтра слышишь кривду о себе самом от другого. Уже не знаешь, что и кому говорить, чтобы выжить. Поэтому лучше вообще молчать.

Я прибавила «Лед Зеппелин», а дядя продолжил работу. Стало тихо и хорошо. Эта музыка почему-то казалось мне тишиной, в которой нет ничего лишнего. В маленьком киоске было все управляемо. Можно было закрыть окно от завуча, сделать музыку громче, выпить чаю, подурачиться с Фрэнком и обо всем забыть.

У дяди запищал мобильный.

– Не будешь смотреть, кто это?

– Сын, кто же еще.

– Вдруг что-то важное.

– Глянь. Я занят с этим ботинком.

– Как посмотреть?