Гала Мрок – Право зверя (страница 2)

Беру с полки презерватив, перевожу взгляд на почерневшие от желания глаза Глеба.

— Если б ты меня не удовлетворял, ноги бы твоей рядом со мной не было, — не спеша отвечаю и вскрываю зубами упаковку.

Он вздыхает, будто сдаётся без боя.

Хоть Глеб в свои тридцать лет живёт с мамой и находится под её влиянием, меня это не останавливает. Мне от него нужен лишь секс. В нём он хорош. Очень хорош. Готов прийти на помощь в любое время дня и ночи, иногда по нескольку раз подряд. А больше мне от него ничего и не нужно. Уж не знаю, что он там напридумывал, периодически признается мне в своих чувствах. Но это уже его проблемы. Я изначально ему обозначила свою бесчувственную, похотливую натуру.

Член Глеба встречает меня в полной боевой готовности. Натягиваю на него резиновое изделие. Хозяин этого внушительного агрегата начинает целовать мою шею, руки блуждают по моему разгоряченному телу. Движения становятся привычными, почти механическими. Тело занято, инстинкты приглушены. А мысли… мысли снова и снова возвращаются к письму, лежащему на комоде. К словам, которые жгут сильнее любого прикосновения: «Игра уже началась».

Никакой романтики. Просто способ удержать себя на краю. Мне от него нужен только этот короткий разряд, чтобы не сорваться в охоту, не выпустить зверя раньше времени.

Глеб что-то шепчет, но я не слушаю. В голове только одно: завтра в двенадцать тридцать. Автобус. Свобода. Настоящая жизнь.

Разворачиваюсь к нему спиной, прогибаю спину. Глеб, как по команде, входит в меня — без прелюдий. Я выдрессировала его: он знает, что и когда со мной нужно делать.

Цепкие пальцы впиваются в бедра, фрикции быстрые, жёсткие — он входит на всю длину, заполняя меня полностью. Наслаждение, граничащее с болью, накрывает с головой. Упираюсь ладонями в шершавую стену, сильнее наклоняясь вперёд. Стоны вперемешку с короткими рычащими звуками слетают с моих губ.

— Жёстче, — рычу, чувствуя приближение оргазма.

— Да, моя госпожа, — усмехается Глеб, подчиняясь приказу.

Отпускаю назойливые мысли о предстоящих испытаниях, отдаюсь волне, накатывающей в промежности. Глеб работает как отбойный молоток. Влажные звуки секса подтверждают его мастерство как любовника.

— Не вздумай кончить раньше меня, — сквозь стон выдыхаю, — иначе голову откушу…

Он не парирует, а вместо этого сосредоточенно пыхтит, явно сдерживая себя, представляет в воображении каких-нибудь сморщенных бабулек. Нужно отдать ему должное: столь тонко чувствовать грань между оттягиванием эякуляции и поддержанием эрекции — это достойно уважения.

Глеб с силой, до боли, сжимает мои ягодицы, делает несколько отчаянных движений бедрами, доводя меня до кульминации. Оргазм сжимает горло, не даёт даже дышать, а потом срывает крик, и вместе с ним из груди будто выходит часть скопившегося напряжения.

Тело бьет мелкая дрожь, колени подгибаются, и только его руки не дают упасть. Перед глазами плывут цветные разводы, в ушах стоит тонкий писк, а по мышцам разливается сладкая, тягучая нега.

Я прислоняюсь к стене, убираю с лица мокрые волосы и чувствую, как вместе с дыханием понемногу возвращается холод рассудка. В голове снова щёлкает: письмо. Автобус. Игры. Всё это никуда не делось.

Глеб, тяжело дыша, снимает презерватив. Игривая улыбка у него на лице выглядит как маска, которую он надевает, чтобы скрыть неловкость.

— Вы довольны, госпожа?

— Угу, — отталкиваюсь от стены и иду к ванной, стараясь не смотреть ему в глаза. В этом избегании взгляда — моя защита: если я увижу в них хоть каплю надежды на что-то большее, мне придётся быть жёстче, чем хочется. — Раб мой, отпускаю тебя. Я в душ. Дверь за собой прикрой и выброси резинку в жбан на улице.

— Никакой нежности, — он ухмыляется, но в этом я вижу попытку спрятать обиду.

— Пф… Я тебя предупреждала, — коротко бросаю, поворачивая вентиль.

Глава 2

Не в силах успокоиться — нашла применения бушующей энергии, я привела свое жилище в порядок — протерла пыль там, где её и не было, расставила чашки ровно по линии, будто от этой идеальной симметрии зависела моя способность держать себя в руках. Гоню от себя мысли, что, возможно, больше никогда сюда не вернусь. Не имею права думать об этом.

В моих планах — клыками выгрызть победу, чего бы мне это ни стоило. Я никогда не сдавалась: в какие бы позы жизнь меня ни гнула, я всегда находила выход из положения — и сейчас найду. Обязательно найду.

Наспех натягиваю черный спортивный костюм. В рюкзак закидываю нижнее бельё, документы, письмо. Прикинув в голове, решаю не брать сменную одежду: думаю, нам выдадут какую-нибудь спецовку. Лишний груз ни к чему.

Подхожу к зеркалу, завязываю высокий хвост из густых волос цвета вороньего пера. На меня смотрят горящие глаза: один — цвета неба, другой — цвета сочной травы. Природа не могла определиться, каким цветом глаз меня наградить, и решила: пусть будет гетерохромия.

— Хороша, чертовка, — вздыхаю и улыбаюсь своему отражению.

Я знаю, на что способна. И сейчас, самое время, это доказать.

Закидываю рюкзак на плечо. Выключаю свет, выхожу, замыкаю дверь ключом — и уже слышу, что Глеб стоит на лестничном пролёте. Не хотелось мне долгих прощаний, но есть и плюс: отдам ему ключи — пусть приглядывает за квартирой.

Спускаюсь вниз, и табачный дым бьет в нос, заставляя поморщиться. В этом запахе — что-то до боли привычное, как и сам Глеб, застывший у перил с сигаретой в пальцах.

— Ты куда? — Глеб, нахмурившись, делает глубокую затяжку. Красный огонёк становится ярче, слегка потрескивает.

— Только давай без концертов, — выставляю ладонь перед собой, пресекая любые попытки затянуть разговор. — Ты знаешь, что я ждала этого письма, как пришествия боженьки.

— Это было оно?

— Ага. В общем, я уезжаю. Присмотри за квартирой, пока меня не будет, — протягиваю ему ключи. — Можешь пожить в ней, если хочется почувствовать, каково это — без маминой юбки, — подмигиваю и добавляю с нарочитой легкостью: — Баб водить разрешаю.

— Ника, — он качает головой, прячет ключи в карман. — Зачем тебе это? Нормально ведь живём… Я… я хотел предложение тебе сделать, семью бы создали…

— О, ну начинается, — перебиваю, похлопываю его по плечу. — Сотню раз говорила, что я не гожусь для этого. Глеб, тебе нужна нежная, добрая девушка, но никак не я. Зачем мне туда? Всего рассказать не могу, увы. Но для меня это жизненно необходимо.

Он несколько секунд сверлит меня расстроенным взглядом, закусив губу. Тишина затягивается, становится тяжёлой, давит на плечи, и мне от этого некомфортно — будто я не просто ухожу, а ломаю что-то, что он так старательно строил.

Дарю ему легкий поцелуй. И шепчу:

— Мне было хорошо с тобой. Надеюсь, ещё увидимся.

Глеб хочет обнять меня, но я выкручиваюсь, ловко ускользаю из полураскрытых рук, отхожу к лестнице и, улыбаясь, говорю:

— Не прощаемся, — небрежно взмахиваю рукой и несусь вниз по ступенькам, чувствуя, как с каждым шагом тяжесть этого разговора растворяется в табачном дыму и тишине подъезда.

— Ника, я буду ждать тебя! — эхом разносится голос Глеба, догоняет меня сквозь грохот собственных шагов.

— Спасибо, Глеб! На работе скажи, что я заболела! — выкрикиваю в ответ, не оборачиваясь, и выныриваю из подъезда на улицу.

Душно. Даже ночь не принесла этому летнему дню прохлады — воздух висит неподвижной тяжелой пеленой.

Во дворе тихо, как в склепе. Только соловьи заливаются в роще неподалёку. Даже местные забулдыги, каждую ночь посасывающие пиво на лавках, куда-то подевались — будто почуяли: над этим местом нависло что-то темнее, чем просто ночь.

Смотрю на часы: 00:28. Сердце всё же начинает выдавать волнение — неровные, упрямые удары, которые пробиваются сквозь привычную броню самоконтроля. Организм годами учился держать эмоции в узде, гасить любой всплеск ещё до того, как он успеет оформиться в чувство. Но сейчас эта выученная сдержанность трещит по швам.

Я как ребёнок перед праздником — в ожидании желанного подарка. Только у этого праздника подарок неординарный.

Какой нормальный организм будет радоваться такому подарку? Смерть в подарок. Вот же счастье-то.

Но я ведь ненормальная. В этом и сила, и проклятие. Мне радостно и волнительно — и от этого странного предвкушения по коже бегут мурашки, а внутри разгорается огонь, который не погасить ни водой, ни разумом.

Волк внутри хочет адреналина, хочет рвать, бежать, побеждать. И кто я такая, чтобы лишать его этого? Он столько лет сидел на цепи, глотал собственную ярость, притворялся смирным зверем. Хватит.

Пусть Игры будут тем самым поводом выпустить его на волю. Пусть эта ночь станет последней, когда я ещё хоть немного пытаюсь казаться обычной. Завтра я перестану прятаться. Завтра я стану собой.

Из-за поворота меня слепят фары. Щурюсь, переступаю с ноги на ногу.

В паре метров от меня останавливается чёрный тонированный автобус. Натёртый до блеска кузов отражает свет дворовых фонарей. Двери с шипением распахиваются.

Проглатываю тревожный ком, делаю шаг вперёд и замираю.

Из салона выходит верзила ростом метра два. Широченные плечи перегораживают весь проём. Длинная густая чёрная борода с седыми прядями, такая же тёмная растительность на голове затянута в тугой хвост на затылке. На вид ему около пятидесяти.

Льняной костюм оливкового цвета шевелится от порыва ветра. Втягиваю носом воздух — и на рецепторы садится запах дерева и смолы, густой, терпкий, с хорошо уловимой лесной нотой. Судя по аромату, он точно не человек.