Гала Артанже – Ведьма участковый (страница 4)
Она уже чувствовала, как в квартире за дверью висит недовольство… плотное, как туман. Не злобное, но упрямо-обиженное. И исходило оно не от хозяйки. А от «другого».
Дверь распахнулась, прежде чем они успели постучать. На пороге стояла миниатюрная, худая старушка в цветастом халате, с седыми волосами, собранными в аккуратный пучок под сеточку, и глазами, полными одновременно тревоги и решимости. Она тяжело дышала, словно только что выбежала из кухни, сняв с плиты тяжёлую кастрюлю.
– Наконец-то! – воскликнула она, хватая Мельникова за рукав. – А я уж думала, не дождусь! Заходите, заходите! Чай уже остыл!
В квартире было тесно, но по-домашнему уютно: кружевные салфетки на столе, фикус с пыльными листьями в углу, полки, заставленные баночками с вареньем, и на стене – чёрно-белая фотография мужчины в военной форме, с добрыми глазами и усами, как у Сталина. Воздух был тёплый, насыщенный ароматом корицы и мяты, и чего-то ещё – более древнего, волнующего.
– Вот, – Клавдия Петровна ткнула пальцем в сторону ванной, словно указывала на преступника, засевшего в засаде. – Сидит там. Уже второй день! Ни мусор не выносит, ни стиральную машину не запускает – заблокировал дверцу. Бельё в корзине гниёт! А я что? Я не виновата!
Мельников достал блокнот, по привычке открыл чистую страницу и постучал ручкой по бумаге – маленький ритуал, помогающий ему переключиться в режим служебного расследования.
– Клавдия Петровна, расскажите подробнее. Что именно происходит? – спросил он, уже настраиваясь на привычный формат «жалоба-уточнение–решение».
– Что происходит?! – она всплеснула руками, и в её голосе дрогнула обида. – Федюха бастует! Говорит, порошок не тот, носки не те, отпуск не дают! А я что, виновата?! Я ему и пирог пекла, и молоко каждую ночь оставляю. С белым хлебным мякишем. Всё равно не выходит! Даже смотреть не хочет!
Мельников на мгновение замер. «Федюха». Имя звучало как сказочное прозвище, но старушка произнесла его так, будто это был сосед по лестничной площадке или дальний родственник. Старший лейтенант слегка нахмурился, но тут же усилил контроль над мимикой. Не дай бог при стажёре показать сомнение.
– Федюха… – медленно повторил он. – Это ваш… социальный помощник?
Клавдия Петровна фыркнула так, будто он ляпнул нечто непростительное.
– Социальный помощник?! Как бы не так! Дождёшься от вас! – Она махнула рукой. – Да это же мой домовой! А чей же ещё?! Он у меня тридцать лет живёт! С мужем ещё дружил, царствие ему небесное. А теперь вот… – голос её дрогнул. – Взбесился. Или… обиделся.
Она опустила глаза, и Варя вдруг поняла: женщина не просто переживает из-за заблокированной машинки, она боится, что домовой уйдёт… боится остаться совсем одной.
Варя подошла к двери ванной комнаты.
– Можно войти? – спросила она у старушки.
– Да-да, идите! – махнула рукой Клавдия Петровна. – Только… аккуратно. Он сегодня злой. И фырчит, как мокрая кошка после бани.
Варя толкнула дверь.
Помещение было совсем крошечным: стиральная машина «Волга» 1987 года выпуска, раковина с облупленной эмалью, зеркало в паутинке трещин. Лампочка под потолком тускло мигала, видимо тоже была недовольна происходящим.
Но главным в комнате был
Федюха был ростом сантиметров сорок, одет в потёртую жилетку поверх рубахи в клетку и штаны, сшитые из старой занавески. На голове – фетровая шапка-ушанка, скроенная и состёганная Клавдией Петровной из шляпы умершего мужа. Борода до колен, с проседью, как у старого мудреца. Глаза узкие, уставшие, полные праведного гнева… и глубокой обиды.
– Вот, – проворчал он не вставая. – Ведьма пришла. Ну и что теперь? Отчитывать меня будешь?
Варя присела на корточки, чтобы смотреть прямо в глаза домовому.
– Федюша, – мягко сказала она. – В чём дело?
Домовой фыркнул, и от его выдоха в воздухе мелькнула крошечная искра, едва заметная, но яркая.
– В чём дело?! Да в том, что я устал! – рявкнул он. – Тридцать лет работаю! Без выходных! Без отпуска! Без благодарности! А теперь ещё и сухим молочным порошком кормят – от него у меня всё внутри шерстью обросло! Я что, крыса какая? Я домовой! Я заслужил уважения!
– Клавдия Петровна тебя ценит, – осторожно возразила Варя. – Ты же знаешь. Просто она старенькая, с памятью плохо стало…
– Ценит?! – он вскочил и заходил по крышке машинки, топая ногами так, что лампочка под потолком закачалась. – Она стиральный порошок «Эконом-плюс» покупает! А я его ненавижу! Он пахнет, как будто мышь в стиралке сдохла! А я ведь в ней сплю! И носки! Старые, с дырками! А я что, не заслужил новых? Я дом охраняю! Я порядок навожу! Я её кота от мышей спасал – а он ведь ленивый, даже лапу поднять не хотел! А они ему чуть усы не отгрызли!
Он остановился, тяжело дыша, и вдруг голос его дрогнул:
– А когда кошелёк пропал… неделю искала… даже в полицию звонила… – он покосился в сторону двери. – А могла бы просто сказать: «Федюха, помоги». Но не сказала. А я… я всё равно достал. Из-под дивана. Пыль всю обнюхал, как собака. А она и не заметила… даже «спасибо» не сказала.
Варя молчала. Она знала: домовые не ждут бриллиантов или золота. Но им нужно признание. И одно простое слово: «спасибо».
– Ты прав, Федюша, – тихо сказала она. – Ты заслужил.
Федюха замер. И вдруг часто заморгал. Потом взглянул на Варю с недоверием, будто впервые за десятилетия услышал честную, неформальную оценку своего труда.
– Вот именно! – он ткнул пальцем в дверь. – А она что? Ничего! Даже не спросила, как я себя чувствую! А я ведь болею! От этого порошка! Горло першит!
– Я поговорю с Клавдией Петровной, – пообещала Варя. – Но тебе нужно разблокировать стиральную машинку. Договорились?
Домовой прищурился.
– А что мне за это будет?
– Новые носки, – без паузы ответила Варя. – Хлопковые, толстые. И порошок – хороший, импортный. Без запаха химии. И пирог со сметаной. Горячий. И никаких больше молочных смесей. Только нормальная натуральная еда.
Федюха задумался. Потёр подбородок, так что в бороде зашуршали крошки невидимой пыли. Глубоко вздохнул. С облегчением. Как человек, которому наконец-то предложили честный контракт.
– Ладно, – буркнул он. – Но скажи ей… пусть не забывает: если что не так, я уйду. К соседке. Та хоть варенье варит с душой. Уже три раза звала. Но я – преданный. Покойный Иван Петрович… мы с ним дружили, в шашки играли на поддавки. Он мне даже мёд на блюдечке с голубой каёмочкой ставил по ночам. И спал я тогда не в стиралке, а в гостиной на пуфике у батареи. А где сейчас батарея? Выбросила! И какой-то ящик-ветродуй повесила. Иван Петрович такого не допустил бы.
Он щёлкнул пальцами – и дверца стиральной машины с лёгким скрипом открылась. Затем домовой махнул рукой и исчез, растворившись в полумраке, как дым от потухшей свечи.
Пока Варя разговаривала с Федюхой, в комнате шёл свой, человеческий диалог.
Клавдия Петровна усадила Мельникова за стол, поставила перед ним чашку чая и тарелку с печеньем – старым, но всё ещё хрустящим.
– Пейте, Александр Васильевич, – заботливо сказала она. – А то вы всё по вызовам да по вызовам. Вы молодой ещё, а под глазами круги, как у совы.
– Спасибо, – вежливо ответил он, глотнув чая. Чай был крепким, сладким, с лёгкой ноткой той же мяты, что витала в воздухе. – Мы привыкли. Работа такая.
– Работа… – вздохнула она, присаживаясь напротив. – У моего Ивана Петровича тоже работа была… серьёзная. Сначала на заводе, потом в охране. – Она кивнула на фотографию на стене. – Видите? Красавец был. И строгий. Как вы.
Мельников покосился на фото, кивнул.
– Давно он…? – осторожно спросил он.
– Пятнадцать лет уже, – ответила она не глядя. – Ушёл зимой. Сердце. Лёг спать – и всё. А Федюха… – она тронула угол скатерти, – Я не знаю, как оно там у них считается, но муж говорил: «Пока Федя дома – дом стоит».
Она чуть улыбнулась.
– Иван-то Петрович сначала и не верил. Говорил: «Бабьи сказки». А потом как-то кошка наша на шкаф забралась, мяукать начала ночью. Иван ругнулся, встал, полез её снимать – а у нас провод возьми да и перегорел, искры посыпались. Чуть пожар не устроили. – Она перекрестилась. – А утром в углу крошки аккуратно стопочкой. Это Федюха, значит, ночевал там, провод караулил…
Мельников слушал молча, но чуть сильнее сжал чашку.
– Вы его прям… как человека называете, – заметил он.
– А он и есть… ну, не человек, конечно, – поправилась она, – но… член семьи. Муж с ним в шашки играл. Ну как с ним? Сначала за себя ход сделает белыми, потом за Федюху чёрными. Да ещё и спорил с домовым, как будто и впрямь видел его. Я всё дивилась. И чай им ставила в две кружки. – Она усмехнулась. – Сама-то, может, я и не видела Федюху толком, но тенью, случалось, то там то здесь мелькнёт. И чувствовала: ходит, дышит, вздыхает. Когда Иван умер, я думала, уйдёт. А он остался. За домом глядеть. За мной.
Она виновато опустила глаза.
– А теперь обиделся. И я его понимаю. Старый уже, устал. А я всё прошу и прошу. То мусор вынести, то пыль со шкафов смахнуть… – она замялась. – Носки ему новые всё собиралась купить, да откладывала. Пенсия не резиновая. А надо было… раньше… уже зима не за горами.
Мельников подняпрягся – привычная схема «жалоба-симптом-диагноз» начала давать сбой. Всё это, конечно, можно было списать на одиночество и возраст, но… Но от того, как Клавдия Пеетровна говорила «мы с ним», по спине проходил странный холодок.