Гала Артанже – Шпилька. Дело Апреля (страница 5)

– Минуточку! – воскликнул Василий Ианович, словно вспомнил что-то важное. – Хочу предложить взглянуть на свеженькую работу, которую ещё пока никому не показывал. Использовал в ней новую технику, подсмотренную у итальянцев во время последней поездки.

Пока Арсеньев отвлёкся на поиски нужного полотна, Софья, как опытный разведчик на вражеской территории, быстро осмотрела комнату в поисках места для своей маленькой камеры-шпионки. Взгляд упал на небольшой шкафчик с книгами и сувенирами в углу мастерской.

«Идеальное место! Отсюда хорошо просматривается вся комната» – подумала она, прикидывая, как незаметно установить камеру.

– Что скажете насчёт этого пейзажа? – художник протянул Софье картину с изображением волжского заката с переливами всех оттенков алого и золотого. – «Весенняя заря».

– Прекрасно! – Софья восхищённо разглядывала игру света на холсте. – Но мне хотелось бы чего-нибудь более… живого. Эдакого летнего буйства. С видом на Волгу. И чтобы чувствовалось дыхание реки.

– В таком случае, прежде чем мы продолжим, – произнёс Арсеньев, отставляя картину в сторону, – позвольте всё-таки предложить вам бокал вина. Я вижу, вы несколько напряжены. У меня есть прекрасное французское Château Margaux. Вы ведь не за рулём?

– Нет, я проживаю в пятнадцати минутах ходьбы от «Волжских просторов», – улыбнулась Софья. – Хорошо, если только совсем немного. Для поддержания атмосферы. Говорят, многие великие сделки в мире искусства заключаются именно за бокалом хорошего вина.

– О, если бы вы знали, сколько полотен находило своих владельцев после третьего бокала, – засмеялся Арсеньев. – Сейчас вернусь.

Как только художник скрылся, Софья шустро вынула из сумочки миниатюрную камеру и установила её на полке шкафа, развернув так, чтобы крохотный глазок охватывал всё пространство.

– Готово, – прошептала она, стряхивая с пальцев пыль, нагло обосновавшуюся на шкафу. – Теперь ты будешь моим верным свидетелем, маленький шпион. Не подведи мамочку!

Арсеньев вернулся с бутылкой вина и двумя изящными бокалами. Бутылку он держал бережно, прижимая левой рукой к сердцу, будто только что извлёк её из сокровищницы французского замка.

Они присели в кресла у журнального столика.

– Предлагаю выпить за искусство! – почти торжественно провозгласил Арсеньев, с грацией опытного сомелье разливая рубиновую жидкость. – За то, что делает нашу жизнь прекраснее и осмысленнее.

– И за вдохновение! – подхватила Софья, чокаясь с художником. – Без которого искусство остаётся всего лишь ремеслом.

Вино оказалось таким, каким и должно быть вино за несколько сотен евро – с богатым букетом ароматов, шелковистой текстурой и послевкусием, длящимся дольше, чем некоторые браки. Оно мягко растекалось по телу, согревая душу и развязывая языки.

– Чем вы занимаетесь в свободное время, Софья Васильевна? – Арсеньев, пригубив вина, рассматривал свою гостью с нескрываемым интересом. – Наверное, покоряете сердца мужчин направо и налево?

– Ах, оставьте, Василий Иванович, – отмахнулась Софья, притворно смутившись с таким мастерством, что сама Мерил Стрип позавидовала бы. – Седина в бороду, бес в ребро – это не про меня. В моём возрасте уже не до любовных интриг. Я люблю читать книги, посещать театры и музеи. В прошлом месяце была на выставке импрессионистов в Москве – впечатлений на год вперёд!

– Прекрасный выбор! – с энтузиазмом воскликнул Арсеньев. – Я тоже люблю искусство во всех его проявлениях. А какого автора вы предпочитаете? Что читаете перед сном?

– Я читаю многих, Василий Иванович, в основном классиков. – Софья с улыбкой взглянула на художника поверх бокала. – Но более других мне близок Чехов. Его тонкий юмор и глубокое понимание человеческой души не могут не восхитить. Как говорил Антон Павлович, «в человеке всё должно быть прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли». Фраза пошла в массы и стала избитой, но в ней столько смысла! Как и в ваших картинах…

– А в вас, Софья Васильевна, определённо есть все эти составляющие, – во взгляде Арсеньева мелькнуло что-то особенное, от чего у Софьи вдруг пересохло в горле. Забытое чувство, однако!

Она ощутила, как румянец разлился по щекам, и поспешила сменить тему.

– А вы? Что вдохновляет вас помимо живописи?

– Меня вдохновляет жизнь во всех её проявлениях. – Арсеньев откинулся на спинку кресла и элегантно забросил ногу на ногу. – Игра света на воде, смена времён года, переменчивое волжское небо… И, конечно, красивые женщины, – добавил он с хитрой улыбкой. – А ещё музыка. Вы любите музыку, Софья Васильевна?

– Очень, – оживилась она. – Особенно джаз. В нём есть что-то такое… свободное, импровизационное, как сама жизнь.

– Джаз! – воскликнул Арсеньев. – Вот уж не ожидал! У вас отменный вкус. А я коллекционирую винил, знаете ли. Имею несколько редких записей Эллы Фицджеральд и Луи Армстронга.

– Неужели? А я думала, что в наше время винил собирают только хипстеры с бородами и в очках без диоптрий, – рассмеялась Софья.

– Я, может, и старомоден, но до хипстера мне далековато, – подхватил смех Арсеньев, поправив на переносице оправу очков. – Хотя бороду иногда отращиваю. Зимой. Для тепла.

Они обменялись ещё несколькими шутками, и Софья с удивлением заметила, что разговор течёт легко и непринуждённо, как будто они знакомы много лет.

– Вы удивительная женщина, Софья Васильевна, – произнёс Арсеньев, восхищённо глядя на неё. – Ваша приятная внешность гармонично сочетется с умом и чувством юмора. Я хочу написать ваш портрет.

– Вы очень любезны, Василий Иванович. – Софья искренне смутилась. – Но портрет – это слишком серьёзно. Вернёмся лучше к пейзажам. Мне хотелось бы чего-то особенного. Из тех картин, которые в вашей гостиной.

– К сожалению, все эти пейзажи из гостиной уже зарезервироны в галереи и ожидают своих владельцев. Но в процессе есть интересный этюд. Вид с высокого берега на излучину реки на закате. Впрочем, показывать полуфабрикат я не готов. – Арсеньев задумался, подливая вино в бокалы. Затем тряхнул длинными седыми волосами. – Но если хотите, можете вернуться через пару дней. В пятницу вас устроит? К тому времени я как раз его закончу.

– Интересное предложение, – задумчиво произнесла Софья. – Пожалуй, я не откажусь. Два дня – это вполне подходящий срок.

Арсеньев явно не желал заканчивать беседу.

– А что вы думаете о современном искусстве? – спросил он. – Все эти инсталляции, перформансы… Мне интересно ваше мнение.

– Современное искусство слишком эпатажное, – покачала головой Софья. – Иногда мне кажется, что художники соревнуются, кто больше шокирует публику. Например, наш местный Коля-артист со своими инсталляциями… Нет, не моё! Я предпочитаю классику, проверенную временем. В ней есть глубина, смысл.

– И всё же, в нём есть своя прелесть, – возразил Арсеньев. – Оно отражает дух нашего времени, его противоречия и страсти. Взять хотя бы тех же абстракционистов – они показывают не внешнюю оболочку, а внутреннюю сущность вещей. А со временем надо идти в ногу, иначе рискуешь превратиться в динозавра.

– Возможно, вы и правы, – согласилась Софья. – Просто я консерватор в вопросах искусства. Но это не значит, что я не открыта для нового. Но новое должно иметь смысл, а не быть новым только ради новизны.

– Как и в музыке, – подхватил Арсеньев. – Между Шопеном и Майлзом Дэвисом огромная пропасть, но оба гениальны по-своему.

– Да, – согласилась Софья. – Но я остаюсь верна своим вкусам.

– Ваш выбор вызывает уважение. И это говорит о постоянстве. Я не о вкусах сейчас, а о взаимоотношениях. Наверняка вы преданный человек. А потому одиноки. Так же, как и я.

– Я помню, вы весьма образно и многозначительно говорили про одиночество при нашей первой встрече. – Софья пристально посмотрела на художника. – Вы всегда были один? Или только сейчас? Неужели у вас нет родной души? Или близкой женщины, с которой встречались бы… хотя бы изредка?

– А у вас, Софья? – оставив её вопрос повисшим в воздухе, спросил художник.

Софья тоже уклонилась от ответа и снова обратилась к классику:

– Как писал Лермонтов: «Одиночество! Как часто ты манишь к себе и как редко даришь покой!»

Арсеньев вздохнул и отвёл взгляд в сторону.

– Я был женат. Она – актриса, очень красивая и талантливая. Мы познакомились в Москве, когда Тамарочка училась в театральном училище, а я в художественном. Любовь с первого взгляда. Вы верите в такую любовь? Она существует! Вскоре мы поженились и были счастливы. И каждый преуспевал в своём творчестве. Затем наступила пора, когда мы решились на ребёнка.

Он провёл ладонью по столу, будто стирал невидимую пыль воспоминаний.

– Но Тамарочка умерла при родах. А наша дочь с первого дня жизни осталась сиротой.

– Как печально… – Софья искренне сочувствовала. – Но разве можно назвать сиротой ребёнка при живом отце? И что сейчас с вашей дочерью?

– Дочь… – он словно пробовал это слово на вкус, и оно явно было ему горько. – Она с пелёнок росла у моих родителей в загородном доме. Видимо, поэтому и ощущала себя сиротой. Призна́юсь, я… я почти не интересовался её жизнью. Работал. Зарабатывал. Мне казалось, что, если я обеспечу её будущее, то выполню свой долг.

Он посмотрел в окно, в темноту, за которой ничего нельзя было разглядеть.

– У неё тяжёлый, скверный характер. Запреты не действовали: чем строже бабушка с дедом пытались её оберегать, тем сильнее она взрывалась. Ночные клубы, сомнительные друзья. Потом наркотики… А я? От меня всё скрывали. Когда узнал о проблемах, пытался помочь: возил по врачам, оплачивал лечение в дорогих клиниках. Но… слишком много было упущено. Всё оказалось бесполезным. Она шла напролом, будто намеренно разрушала себя.