Gadezz – Похититель картин (страница 9)

Повисает тишина, но вскоре Астрид возвращается в эфир:

– Трупов нет. Разочарована этим, мисс Протокол? Прием.

Руби пропускает ее колкость мимо ушей.

– Будь на связи. Отбой.

Песня стихает. Руби останавливается и еще раз сверяет обе пары часов – без изменений. Она прислушивается вместе со всеми к странному звуку. В футах ста – там, где начинаются экспозиции, – поскрипывают половицы, будто призрак неспешно прогуливается между полотнами, как увлеченный искусством посетитель.

– Следы не успели стать синими. – Камилла подсвечивает пол, и на нем появляются бирюзовые отпечатки босых ног. – Если в музее никто не умирал, а аномалия свежая, то…

– Значит, это артефакт, – заключает Руби. – Надо искать предмет.

– И судя по песне, – подхватывает Эш, – эта леди застряла в нем еще в начале прошлого века.

Руби мысленно сверяется с классификацией. Призраки ведут себя по-разному. Одни остаются внутри аномалии навсегда – их смерть буквально вросла в ткань места, став частью архитектуры. Другие – как Эш – цепляются за вещи: медальоны, зеркала, шкатулки. Их можно перемещать. Если аномальный фон разрастается, то обычно хватает и пары недель, чтобы полностью подчинить пространство и дать о себе знать, как сигнальная ракета, запущенная ночью. Бывает, что со временем разлом затухает сам.

Руби смахивает розовую нить паутины с плеча, и по залу вновь разносится завывание.

– Эм, ребят. – Камилла прижимается плечом к Эшу. – У нас ведь еще есть время убежать?

– Прекрасная идея, О’Брайер. И пускай эта несчастная продолжит ночной моцион в одиночестве. – Эш задумчиво выпячивает подбородок и добавляет: – Хотя, безусловно, как джентльмен, я против оставлять даму в беде. Даже если она бездыханна.

Руби ставит сумку на стойку с буклетами и достает оттуда пирометр – компактный прибор, напоминающий сканер на кассах. Спереди – темная ИК-линза. Сверху – небольшой дисплей с цветовой шкалой.

– Туман плотный. – Она протягивает прибор Камилле. – Подходи ближе, держи линзу сухой и проводи замеры дважды.

– Да, мамочка. – Камилла забирает пирометр и тут же наводит его на лоб Эша. Оба улыбаются как придурки, но, поймав строгий взгляд Руби, Камилла напускает на себя серьезность. – Ты же знаешь, мне не обязательно каждый раз зачитывать инструкции. Я в состоянии запомнить их с первого раза.

– Напомнить, кто измерял температуру через стекло и пропустил проклятое колье?

Камилла пытается скрестить на груди руки, но с пирометром в ладони это выглядит нелепо.

– Я ошиблась всего раз… Или два. Задумалась. С кем не бывает?

– Например, – Руби беззлобно ухмыляется, – со мной?

Между ними вклинивается Эш.

– Дамы, прошу, я только и рад бродить по этой жуткой галерее до самого утра, лишь бы подольше сохранить это, – он делает элегантный оборот на каблуках, – прекрасное тело, но вы же знаете, как я не люблю драки?

Руби и Камилла презрительно осматривают его с ног до головы, и Эш скукоживается, как от дольки лимона:

– Замолкаю.

– Пошли, – командует Руби, показывая в направлении открытых дверей.

Она сжимает фонарик крепче. Луч света гуляет по мраморным колоннам, прыгает с арки на арку, скользит по перилам лестницы, ведущей на второй ярус, и рассеивается в плотном тумане.

Будь у Руби выбор – пурпурный или розовый, – она предпочла бы застрять в первом. По крайней мере, он не сводит с ума тех людей, кому не посчастливилось попасть в его сети. Усыпляет? Да. Но она не прочь отоспаться.

Девиантам повезло больше, но даже для них длительное нахождение внутри аномалии не проходит бесследно. В последний раз, когда Руби провела в ней дольше положенного, потребовалось две недели на восстановление, а из медицинского бокса ей названивали чуть ли не ежедневно: «Как ваше самочувствие сегодня, мисс Дефф? Не мучает ли мигрень? Загляните к нам на тестирование. И нет, это не просьба».

Однажды ей довелось видеть синий туман. Всего раз, и тот неконтролируемый ужас впечатался в память намертво. Синий цвет образуется не от потери надежды или чувства безысходности, как бывает с пурпурным, не от разлома реальности, как с розовым, а от массовой гибели людей и разрушительной волны горя. Его рождают призраки. Десятки призраков…

– Как думаешь, она безобидна? – Камилла отрывает ее от воспоминаний, и по позвоночнику пробегает холодок. – Да, жутковатый смех, но кто идеален, верно? – Эш пытается вставить слово, но Камилла продолжает тараторить: – Зато у нее красивый голос. И вряд ли нам стоит опасаться босой девушки? Наверняка она расстроена, потому что потеряла туфли.

– Кэм…

– Возможно, у нее был ужасный день. Или век.

– Кэм, без паники.

– Я не… Уф.

– И постарайся ничего не сломать. Идем.

Камилла упрямо выпячивает нижнюю губу и бодрой походкой от бедра, словно страх уже не властен над ней, уходит вперед.

– Постой, Кэм!

– Ты же только что… – Она не успевает договорить.

Совсем близко раздается колыбельная. Звук медленно отдаляется и поднимается под купол ротонды, отталкивается от карнизов и возвращается сразу с разных сторон, будто помещение отвечает ему невидимым хором.

– Дин-дин-дон, дин-дин-дон. Слышишь колокольный звон? – поет призрак. – Дин-дин-дон, дин-дин-дон. Почему ты не пришел? Почему отдан другой, позабыв обет святой?

Тембр чистый, почти болезненный. Он расходится эхом, как в опустевшей кирхе. Руби пытается отыскать источник, но вокруг – беспросветная мгла, которая вытягивает из глубины сознания самые потаенные страхи.

– Я ждала тебя в ночи. Белый шелк покрылся глиной, а венок смешался с илом. Здесь мне холодно одной. Заберу тебя с собой.

Песня переходит в жутковатый смех, и все трое встают спинами друг к другу, рыща фонариками по темным углам. Эш заговаривает первым, явно пытаясь развеять обстановку:

– Рифма хромает, согласны? И этот пафосный надлом…

Камилла нервно хихикает, а Руби, едва сдержав смешок, подсвечивает табличку у входа в зал и читает вслух:

– Викторианский символизм.

Эш тут же вклинивается:

– Ах, эти полотна с изображением хрупких дам в пышных платьях, страдающих от невыраженных чувств и недостатка железа. – Он ухмыляется: – Надеюсь, что у нашей дамы с железом все в порядке и ей не нужно высосать мое. Это тело…

– Да-да, мы уже слышали. – Руби пихает его локтем. – Что по температуре, Кэм?

Камилла вздрагивает, наступив Руби на пятку:

– Ой, холодно как в аду.

– Я про показатели!

– А, да. – Камилла вытягивает руку с прибором, и он пиликает. – Минус двенадцать градусов, но вон там… – Она указывает вглубь зала. – На пару градусов ниже.

– Вперед. Пора найти узел.

За долгие годы работы в Бюро Руби уяснила: проклятые вещи и артефакты с призраками сами по себе редко становятся причиной катастроф. Обычно их аномальный фон слишком слаб, чтобы пробить защитный слой реальности. Они остаются не более чем тихим шумом в системе. Но если этот фон начинает расти, аномалия набирает критическую массу – и нити не выдерживают.

Любой разлом – это рваная рана. В свою первую самостоятельную вылазку Руби пыталась быть «отличницей». Узел в подвале старой аптеки был размером с простой карандаш, и она решила зашить его вручную. Кончики пальцев тогда горели так, будто она хваталась за оголенные провода. Через десять минут изнурительного «рукоделия» у нее пошла носом кровь, а края разлома продолжали расходиться. Теперь в их сумке, которую тащит Камилла, всегда лежит резонансный демпфер. Прибор соединит края разрыва быстрее, чем Руби успеет досчитать до десяти.

А еще бесполезно латать дыры, пока не изолирован источник.

Алгоритм действий в голове Руби четок и неизменен: обнаружить артефакт, дождаться появления призрака, немедленно экранировать. Достаточно накрыть предмет плотной тканью, чтобы оборвать связь с Изнанкой. После этого – транспортировка в специальный сейф Бюро, временный буфер.

Шаг. Еще один. Для Руби эти протоколы – единственный каркас, способный удержать мир от падения в хаос. Если следовать регламенту, все должно быть в порядке. Должно быть. Но чем ближе они к узлу, тем тоньше кажется эта бумажная броня.

Они держатся плотной группой. В этой тишине каждый посторонний шорох бьет по нервам, натягивая их, как канат над пропастью. Руби дрожит. Она рассчитывала на стандартное понижение температуры, но ситуация выходит из-под контроля. Подобные показатели означают только одно: аномалия разрастается быстрее, чем они предполагали. Центральное бюро редко сталкивается с тем, что опасно для жизни, и Руби понимает: если ситуация усугубится, придется вызывать МОР.

Камилла вздрагивает от скрипа паркета. Из ее рта вылетает густое облако пара. Эш молча снимает пиджак и протягивает ей. Камилла даже не пытается спорить – она забирает его, синеющими губами бормоча «Спасибо». Но когда Эш тянется к верхней пуговице своей рубашки, Руби делает резкий, предупреждающий жест руками, выставляя блок:

– Не нужно. Правда.

– Ты же понимаешь, что я не успею заболеть, в отличие от тебя?

Руби задумывается и сдается, потому что зубы уже стучат от холода.

Эш помогает ей накинуть рубашку, идеально выглаженную самой смертью, а сам остается в одних брюках и кожаных перчатках.

Камилла бегло осматривает его широкую спину и поспешно отворачивается. Руби старается не пялиться, но выходит с трудом. Его кожа – бледная, почти фарфоровая – слегка подсвечена розовым светом. Ни родинок, ни шрамов, только четкий рельеф мышц, будто вытесанный вручную рукой мастера.