Gadezz – Похититель картин (страница 10)
Она напоминает себе, кто перед ней – Клод Эшкрофт. Наглый, надменный и чрезмерно распущенный для своего времени, он умел производить впечатление одним появлением в комнате. А при жизни гости – наверняка! – шептались и ждали, когда же он удостоит их своим бесценным вниманием. Отрицать его ангельскую красоту равносильно притворству.
– Ты можешь переждать в медальоне и не мерзнуть, – говорит Руби, а про себя думает: «И не мозолить нам глаза своей раздражающей идеальностью».
Эш натужно улыбается, и в этом жесте внезапно проступает горечь:
– Я так долго нахожусь в темноте, что даже обморожение не столь ужасная перспектива, как возвращение.
Руби удивляется такой откровенности и на мгновенье теряет нить разговора, но Эш… вновь Эш. Он выпрямляется, стирая любой намек на уязвимость, и восклицает:
– Боже, не делай такое лицо! Будь у меня под рукой краски, я бы изобразил тебя на холсте футов в шесть, чтобы трагедия развернулась в полную силу. И знаешь, в тридцатом я потратил бы на него берлинский синий, дефицитный, между прочим, и ничуть об этом не пожалел.
– Не хочу вас отвлекать, – Камилла вертит с пиликающий пирометр в руках, – но я нашла узел аномалии.
По полу медленно стелется розоватый туман. Он, точно пытливый зверь, цепляется за ботинки, путается в ногах и рассеивается при каждом шаге. Паутина из нитей густо оплетает стены, собирается в углах и свисает с потолка. Картины затянуты ей так, словно сама миссис Черри обмотала зал пряжей, оставив зрителю лишь намеки на образы.
На одной из стен – «Леди из Шалот» Уотерхауса. Женщина в белом платье сидит в лодке, бросая последний взгляд на мир. Руби останавливается и убирает с холста часть паутины. Скорее в знак уважения к чужому финалу, чем из любопытства.
По соседству – «Золотая лестница» Берн-Джонса. Девушки с ангельской внешностью спускаются по винтовой лестнице в никуда. Если присмотреться, то в их руках можно заметить музыкальные инструменты. Издали сцена кажется невинной, но чем дольше на нее смотришь, тем яснее рождается ощущение замкнутого круга, из которого нельзя выйти.
По соседству висит «Мариана», написанная Милле. На ней изображена уставшая женщина, окруженная витражами и драпировками. Она зажата между столом и стулом, как дамы того времени были заложницами мужчин и приданого.
– Вот он, – Камилла подсвечивает картину, – наш артефакт.
Под ней табличка:
Неизвестный художник
«Портрет невесты»
Год создания: ок. 1884
Масло на холсте
Коллекция галереи Тейт, Лондон
Даритель: фонд «Херон и Уайльд»
Инв. № 18–21–2–9–Н
На полотне – девушка в белом платье. Улыбка на ее лице застыла и совершенно не вяжется с тем, что ее окружает. Светлые волосы, венок из полевых цветов – сцена должна изображать праздник, но общее впечатление напоминает скорее задокументированный несчастный случай.
Невеста стоит посреди мрачного готического интерьера. Ее окружают высокие каменные стены, а из щелей тянется темный плющ с синими розами. Потолок нависает над ней, словно туча, и кажется, что за спиной вырастает настоящий склеп.
Единственный источник света – луч, падающий сквозь высокое окно. Он выхватывает ее фигуру из темноты, как в театре. На краю окна сидит одинокая чайка, которая смотрит на невесту сверху вниз, как стервятник.
– Не люблю чаек, – портит момент Эш.
Паутина на раме шевелится, как от порыва ветра. В воздухе появляется запах морской соли и мха. Ощущение, будто они стоят на берегу у подножия крепости во время страшного шторма.
– Лю-би-мый? – шепчет женский голос из темноты.
Эш вздрагивает, и Камилла хватает его за запястье:
– Не поворачивайся к картине спиной!
– Я даже не собирался. – Он улыбается, демонстрируя ямочку на щеке. – Но я польщен, что ты переживаешь за мою сохранность, О’Брайер.
– Не обольщайся. Я думаю о безопасности
– Именно поэтому ты все еще держишь меня за руку?
Камилла отдергивает ладонь, и по залу вновь разносится голос:
– Лю-би-мый… Как ты мог…
Руби встряхивает на секунду погасший фонарик.
– Похоже, ты ей понравился.
– А она ничего. – Эш стискивает зубы, не сводя глаз с холста. – И я даже не против легких укусов.
Он храбрится. Визуальный контакт – это замок, удерживающий призрака внутри его сюжета. Пока ты смотришь на артефакт, ты контролируешь его.
Внезапно тяжелая фарфоровая ваза на постаменте рядом с Камиллой содрогается и с грохотом валится на пол. Осколки разлетаются веером, Камилла вскрикивает, и ее фонарик гаснет.
На долю секунды Эш рефлекторно поворачивает голову – проверить Камиллу, убедиться, что она не ранена.
Протокол нарушен. Замок со щелчком открывается. В то же мгновение, как взгляд Эша соскальзывает с рамы, призрак получает к нему доступ. Она не сможет поймать его в ловушку, заткнув в картину, но ключ от разума уже у нее в руках, а клыки – у шеи.
Эш застывает, и Руби замечает, как на его плече появляются хрупкие зеленовато-синюшные пальцы, покрытые тиной. Под сломанными ногтями забилась грязь. В ноздри ударяет гнилостный болотистый запах.
– Любимый, – шепчет призрак у его уха. – Ты по локоть в моей крови.
Руби видит, как Эш, точно под гипнозом, медленно поднимает руки в перчатках. Его начинает трясти – в холодном воздухе зала это выглядит особенно жутко. Дыхание становится рваным, изо рта вырываются густые клубы пара.
– Эш? – зовет Камилла, но он не реагирует.
Призрак запускает пальцы в его волосы, касается лба и делает глубокий вздох.
– Любимый, ты весь горишь, – шепчет она, прижимаясь телом к его голой спине. – На дне так тихо и спокойно. Тебе понравится, любимый. Жар пройдет. Даю слово. Слышишь?
Он приоткрывает губы и едва слышно бормочет:
– Я подвел ее…
Камилла шуршит тканью.
– Экранируем?
– Рано, Кэм, – шепчет Руби.
Она знает: артефакт накопил энергию Изнанки. Сейчас он на пике. Любая попытка изолировать только разозлит призрака. Нужно дождаться окна – времени, когда температура замрет перед новым рывком.
Пирометр в руках Камиллы пиликает, сигнализируя о росте значений.
Вдруг писк становится редким и постепенно стихает.
– Давай! – командует Руби.
Камилла одним точным движением, как фокусник, выхватывает из рукава кусок черной ткани. Рывок – и полотно почти полностью накрыто. Призрак издает пронзительное шипение, от которого все затыкают уши, и звук скрипящих половиц отдаляется. Прежде чем скрыться во тьме, она напевает пару строк, и те разносятся по галерее, как в колокольном колодце:
Эш вздрагивает и медленно опускает руки. Они дрожат, как у утопающего, которого вытащили из ледяной воды. Он делает тяжелый выдох и зажмуривается, возвращая себе контроль.
Руби и Камилла опасливо оглядываются. Их фонарики скользят по стенам, выхватывая с картин то фрагменты платьев, то отблески золотых рам, но кроме них троих в зале ни души. Вместе с Невестой начал отступать и холод. Туман рассеивается, а соленый запах моря сменяется привычным ароматом засохшей краски и старины.
– Это было…
– Жутко, – заканчивает за Камиллой Руби. – Но не расслабляемся. Надо запечатать разлом, да побыстрее. – Она тянется к кнопке на воротнике. – Сообщу Астрид, что мы обнаружили узел и приступаем к сшиванию. Эш, сними картину.
– Боюсь, у нас возникла проблема, – хрипит Эш, опираясь ладонью о стену.
– Серьезнее, чем мертвая девица, которая висла на тебе? – Камилла уже лезет в сумку, гремя оборудованием. – Я понимаю, дефицит внимания и все такое, но чужие невесты? Серьезно?