Габриэлла Сааб – Последний ход (страница 59)

– Кажется, я понимаю, почему ты чёртов фольксдойч, – пробормотала наконец Ирена.

Он ухмыльнулся:

– Это было худшее извинение, которое я когда-либо слышал, но я приму его.

– О боже, не заставляй меня отказываться от своих слов, – раздражённо ответила Ирена, но я успела увидеть улыбку, которую она попыталась скрыть.

Я придвинулась ближе к огню, наслаждаясь теплом, покалывающим мою кожу. Я уже и забыла, каково это – чувствовать настоящий огонь, в отличие от жалких печек, которые стояли в наших блоках. Наблюдая за танцующими языками пламени, я вдыхала дымный воздух, пахнущий древесной стружкой, но как только закрыла глаза, горло сдавил знакомый запах палёных волос и горящей плоти…

– Мария, ты меня слушаешь?

Вздрогнув, я открыла глаза, и вонь исчезла. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, где я нахожусь. Почему возникло это ощущение? Может быть, потому что возникшие образы ощущались так живо, словно и не были лишь воспоминаниями. Осознание этого было таким же точно жестоким и леденящим душу, как зимняя ночь в Биркенау.

Когда я повернулась к Ирене и Францу, у них был такой вид, словно они пытались разгадать, что у меня на уме. Слава богу, они ни о чём не спросили.

– Я возвращаюсь в больницу, чтобы забрать кое-какие вещи, – продолжил Франц. – Ты не первый член Сопротивления или сбежавший заключённый, которого мои контакты направили сюда, но ты первая, кто наткнулся на нас случайно. – Он слегка улыбнулся: – Некоторым из моих коллег в больнице можно доверять, но лучше держать вас в секрете.

Я кивнула, борясь со сбивчивым дыханием. Сначала я была заключённой, а теперь стала беглянкой.

Снова надев пальто и шляпу, Франц подошёл к Ирене, обнял её за талию и притянул к себе для поцелуя, на который она ответила с таким же, как у него, энтузиазмом.

– Молодец, – прошептал он, взглянув на меня, прежде чем отпустить её.

Когда дверь за ним закрылась, я улыбнулась Ирене. И на этот раз она улыбнулась в ответ.

Фрау Майнхарт подошла к нам:

– Старая одежда Эльзы – в комнате, где вы ночевали, так что можете переодеться, пока ждёте Франца. Отберёте, что захотите.

Не отбор, что угодно, только не отбор.

Ирена уже расстёгивала свой китель, казалось, ей не терпится сбросить форму и никогда больше к ней не прикасаться. Я последовала за подругой в спальню. Из маленького деревянного комода она достала юбку и блузку для себя и бросила на кровать стопку одежды для меня. Я оглядела платья, блузки, юбки и брюки, зная, что ни одно из них мне не подойдёт, и чувствуя себя так, словно перебираю товары, предложенные на обмен. Прежде чем раздеться, я вытащила крестик Ирены из-под своей формы и расстегнула цепочку, а затем коснулась её плеча, чтобы привлечь внимание. Когда она повернулась ко мне лицом, я положила крестик ей на ладонь. У Ирены перехватило дыхание. Она, словно не веря увиденному, уставилась на него и нежно провела по крестику пальцем, прежде чем застегнуть цепочку у себя на шее.

Мы продолжили переодеваться, я сняла свою полосатую форму.

Позади меня Ирена ахнула.

В этой комнате было зеркало в полный рост, прошлым вечером я была слишком измучена, чтобы заметить его. Теперь я изучала отражение, которое в нём увидела. Маленькая фигура, каждая косточка обнажена, покрыта многочисленными синяками, шрамами, порезами и укусами насекомых. Кожа сине-серого оттенка; маленькие, обвисшие круги там, где должна быть грудь. Бритая голова, выделяющиеся из-за этого уши. Острый подбородок, маленький нос, впалые щёки, выступающие скулы и тонкие губы на измождённом желтоватом лице с запавшими глазницами. Глаза были затравленными и пустыми, но в то же время яркими, почти дикими и отчаянными, цепляющимися за остатки жизни. А на левой руке, которая выглядела хрупкой, как птичье крыло, было пять круглых шрамов и вытатуированный номер 16671.

Я не видела себя в зеркале со своего четырнадцатилетия, но номер доказывал, что фигура в отражении была мной. Наверное, я должна была что-то почувствовать, но я совсем ничего не ощущала. Эта фигура ничем не отличалась от тех, что мне доводилось видеть последние несколько лет.

Но не мой измождённый вид заставил Ирену ахнуть. Её ужаснула моя спина, поэтому я повернулась и вытянула шею, чтобы самой впервые взглянуть на них. Мои шрамы от порки. Некоторые были ярче, другие – бледнее. Одни длинные, другие короткие, третьи – толстые и выпуклые, четвёртые – тонкие и менее выступающие. Ужасная паутина покрывала меня от плеч до поясницы. Шрамы были отвратительны, но, увидев их, я улыбнулась. Отец Кольбе.

Моё тело рассказывало историю моей жизни за последние несколько лет. Я была слабой и сломленной, лишь оболочка человека, но когда я посмотрела на эти шрамы, то увидела жизнь. Свою жизнь. Жизнь, от которой я почти отказалась.

Я сложила свою полосатую форму на кровати. Затем надела простое платье, которое висело на моём теле, как простыня.

Ирена подошла ближе, и я позволила ей взять себя за запястье. Она повернула моё предплечье вверх и провела большим пальцем по номеру заключённого. Когда она заговорила, голос был едва слышен.

– Мы сделали это, Мария. Ты жива, ты в безопасности, и ты свободна.

Жива. В безопасности. Свободна. Простые слова, слова, которые когда-то казались всего лишь далёким воспоминанием. Теперь, когда они снова стали моей реальностью, я надеялась почувствовать радость или облегчение, но никаких подобных эмоций я не испытывала. Ощущала лишь привычную усталость и чувство голода.

Может быть, если бы я была по-настоящему свободна, эти слова вызвали бы у меня какое-то чувство, но пока что я не была свободной до конца. Я была далеко от Аушвица, но, находясь там, я дала обещания. Обещания жить, бороться и спастись; воссоединить Ханью с её детьми, найти Карла Фрича и добиться правосудия во имя моей семьи. Пока я не выполню всё это, мои дела останутся незавершёнными. Игра ещё не окончена.

Однажды я буду свободна, и это слово принесёт мне, как и полагается, покой и утешение. Однажды, но не сегодня.

Пока мы ждали Франца, я по настоянию Ирены улеглась в постель. Она осталась со мной в комнате – возможно, боялась, что я снова перемещусь на пол, если она уйдёт, – и я уютно устроилась на подушках. У меня не было подушки почти четыре года.

Когда Франц вернулся, он объявил, что привёл с собой товарища по Сопротивлению и, по совместительству, сотрудника больницы – он часто помогал Майнхартам ухаживать за теми, кто находил у них убежище. Когда его спутник вошёл в комнату, моё сердце заколотилось невероятно сильно, не помню, когда оно билось так в последний раз. Гость резко остановился, как и в тот день, перед тем как бросить свой велосипед у дороги и подбежать ко мне. Глупый мальчишка, которого тянуло к заключённой в тюрьму девочке, теперь был молодым человеком и членом Сопротивления. А я во многом оставалась всё той же самой девочкой, скованной чувством вины и горем, но нашедшей в этом мальчике неожиданное убежище.

Я остро осознавала разительный контраст в нашей внешности. Я – измученная голодом, в синяках, едва живая, и он – высокий, широкоплечий молодой человек, чьи тёмно-синие глаза искрились живостью. Но если он и был так же сбит с толку нашими отличиями, как и я, то никак этого не проявил. Он смотрел на меня так, как смотрел всегда – как будто я была чем-то бóльшим, нежели просто номером.

Я слегка улыбнулась ему:

– Рада тебя видеть, Мацек.

После приветственных слов и обмена любезностями Ирена ушла, чтобы принести мне стакан воды, а Франц сказал, что должен вымыть руки, прежде чем займётся моим осмотром. Едва за ними закрылась дверь, как Матеуш присел на край кровати, рассматривая меня так пристально, что это даже немного пугало.

– Я поклялся хранить тайну, иначе рассказал бы тебе ещё и о других причинах переезда в Пщину, – начал он. – Франц попросил меня поработать с ним – надо было ухаживать за членами Сопротивления и сбежавшими заключёнными, укрывшимися у его родителей. Я не мог упустить такую возможность и подумал, что Франц поможет мне вытащить тебя оттуда. Когда я назвал ему твоё имя и номер, он сообщил мне, что уже работает с молодой девушкой из Варшавы, которая планирует тайно вывезти из лагеря эту же заключённую.

Я сделала вдох, и меня внезапно пробрала дрожь: казалось, я чувствовала запах пота и соломы, сопровождавший дни, проведённые вместе с Матеушем в корзинной мастерской. Он оставил меня только для того, чтобы попытаться освободить.

– Ты помог мне выжить, – сказала я наконец мягким голосом. – И я говорю сейчас не о снабжении информацией или хлебом.

Его глаза встретились с моими, два лазурных омута под тёмными ресницами, те самые, в мыслях о которых я провела много ночей, боясь, что никогда больше их не увижу.

Через мгновение он провёл рукой по щетине на подбородке.

– Кстати, об информации, с тех пор, как я писал в последний раз, у меня появились новости о Фриче. В ходе расследования бывший охранник Аушвица дал показания о различных случаях превышения полномочий, свидетелем которых он был. Я не знаю подробностей, но те показания и обвинения в убийстве стали причинами, по которым Фрича перевели на передовую.

Бывший охранник, который был свидетелем преступлений Фрича и считал их именно преступлениями! Я точно знала, кто это. Оскар, офицер средних лет, который рассказал мне о моей семье. Он видел, как Фрич избил меня почти до смерти, не соблюдая протокола. Он видел, как Фрич заставлял меня присутствовать на казни в блоке № 11, тогда как заключённые должны были присутствовать только при публичных повешениях. Он видел, что Фрич сделал с моей семьёй. Хотя он представил свой отчёт Хёссу уже после перевода Фрича, это, должно быть, привело к тому, что Оскара вызвали для дачи показаний в суде, – и к вынесению вердикта, приговорившего Фрича к отправке на фронт.