Габриэлла Сааб – Последний ход (страница 53)

Именно в такие моменты, когда я терпела неудачу, мне больше всего не хватало отца Кольбе. Когда меня постигало несчастье, он всегда знал, в чём я нуждалась, будь то доброе слово, его утешающее присутствие, партия в шахматы или его чётки. Я положила руку на потайной карман, нащупав круглые бусины сквозь тонкую ткань. Это помогло, но, как бы я ни старалась, за эти несколько лет мне так и не удалось обрести стойкость отца Кольбе.

– Какого чёрта, Мария? Ты так насмерть замёрзнешь, и у тебя кровь!

Не знаю, прошло несколько минут или часов, когда сквозь вой ветра донёсся голос Ирены. Встав, я вытерла запёкшуюся кровь с лица и обнаружила, что она замёрзла. Именно тогда я поняла, насколько мне было холодно.

– У Ханьи тиф. – Говорить сквозь стучащие зубы было почти так же трудно, как в принципе произносить эти слова вслух. – В госпитале недостаточно лекарств, чтобы вылечить её, и Протц отказался помогать. У тебя есть что-нибудь?

Ирена покачала головой. Сначала маленькие таблетки, зажатые в ладони, были лучше, чем ничего; теперь они насмехались надо мной, напоминая о полной беспомощности. Я могла бы принести ей некоторое облегчение, но этого было мало. А эвакуация назначена на завтра.

Должно быть, Ирена подумала о том же. Она понизила голос до шёпота.

– Мария, в план эвакуации включены только самые приспособленные. Больных оставят здесь.

Потребовалось мгновение, чтобы до меня дошли её слова. Они оставят умирать тысячи больных людей. Когда осознание этого охватило меня, я замотала головой. Это было не удивление, нет. Просто злоба. И я не могла допустить, чтобы такое случилось с Ханьей.

В Аушвице каждый день умирали люди. Потеря друзей, незнакомцев и товарищей по Сопротивлению была нормальной частью жизни, которую я вела эти долгие годы. Но сейчас всё было по-другому. Это же Ханья, моя самая старая подруга в лагере! Подруга, которая стала мне матерью. Она воспитывала меня и учила словам на идише, а я учила её католическим молитвам и шахматам. Женщина, чьих детей моя мама тайно вывезла из гетто, детей, за которых Ханья боролась, какими бы отчаянными ни были меры, детей, которых я обещала помочь найти. Мы слишком через многое прошли, чтобы всё закончилось вот так. Я не могу позволить этому так закончиться.

У меня был план.

Убедившись, что поблизости нет охранников, я подошла к Ирене и тихо произнесла:

– Отправляйся в крематорий II и найди брата Ханьи. Его зовут Исаак Рубинштейн, заключённый 15162. Приведи его, и встретимся в уборной как можно скорее.

Она кивнула, и мы разошлись. Вернувшись в блок, я набрала свежего снега в свою маленькую чашку, растопила его у печки и отнесла Ханье. У неё начался сильный бред, но я разбудила её и уговорила принять таблетку. Запив лекарство растаявшим снегом, она снова впала в лихорадочное оцепенение.

Нам ещё следовало находиться в постелях, поэтому пришлось выжидать, пока охранники СС закончат рыскать за пределами блоков. Я прижалась к Ханье, окружив её дополнительным теплом, – и тихим голосом нежно заверяла, что всё будет хорошо. После того как лай охранников и их овчарок утих, я выскользнула в морозную ночь, избегая света прожекторов, прячась в темноте. Я продвигалась невыносимо медленно, но из-за холода и охранников, которые стреляли, заметив любое движение, спешка была невозможна.

Внутри уборных в тени ждали две знакомые фигуры, и вид одной из них заставил меня резко остановиться.

Исаак изменился. Он словно бы постарел на десять лет, но меня шокировало не это. Его глаза. Я ожидала найти в них облегчение и счастье, ведь он видит меня спустя столько времени. Вместо этого в глазах, которые когда-то лучились живостью и теплотой, теперь отражались безумная, болезненная темнота и гнев. Так много гнева.

– Зачем я здесь, Мария, и кто это вообще? – Он ткнул пальцем в сторону Ирены.

– Друг, но объяснять нет времени. Это из-за Ханьи.

Упомянув о его сестре, я понадеялась, что беспокойство или любовь, что угодно, прогонит его враждебность. Но он рассвирепел ещё больше.

– Что этот ублюдок с ней сделал? – Исааку не нужно было называть имя Протца, чтобы прояснить, о ком речь; я подавила желание дотронуться до едва заметной отметины, которую его кулак оставил рядом с моим носом. Там наверняка появится синяк.

– Ничего не сделал. Она больна. Завтра лагерь эвакуируют, и больные останутся здесь. – Я с трудом сглотнула, нервничая. – Я… я подумала, ты захочешь остаться с ней. Ты спрячешься в уборной, а когда все уйдут, сможешь ухаживать за ней до прихода Советской армии.

– Я уже добавила твой номер в список погибших, – сказала Ирена. – Твоего отсутствия не заметят.

Исаак молчал. Он перевёл взгляд с меня на Ирену, затем дёрнул головой в быстром кивке. Как только я поблагодарила его, пообещав навестить утром, Ирена повела меня обратно в мой блок. Пока мы шли, у меня было ощущение, будто взгляд Исаака всё ещё следит за мной, и я скрестила руки на груди, чтобы унять дрожь.

– Я была рядом с крематориями и газовыми камерами всего несколько раз, но это было на несколько раз больше, чем нужно, – сказала Ирена. – Если бы тебе позволили увидеть то, что видела зондеркоманда, ты бы его поняла.

Вернувшись в свой блок, я лежала в тишине, не в силах заснуть. Неглубокое дыхание Ханьи витало вокруг меня, пока я перебирала пальцами чётки. Почти четыре года моей жизни прошли в лагере. Завтра этому настанет конец. Эта мысль должна была принести мне утешение, но его не последовало. Не сейчас, когда я оставляла Ханью и Исаака. И – свободу. Русские могли прийти со дня на день, но меня здесь уже не будет. Свобода была за пределами досягаемости, – а вместе с ней и моя способность противостоять Фричу. Пока я не услышу от него правду, моя борьба за выживание – за справедливость – будет продолжаться. Только справедливости было под силу облегчить боль в моей груди – боль от тоски по семье, когда я представляла их стоящими во дворе между блоками № 10 и № 11. Их замешательство, их горе, их ужас.

Я крепче сжала чётки, отгоняя эти мысли прочь, и прерывисто вздохнула. Когда-нибудь побег наступит, а до тех пор решётки тюрьмы никуда не исчезнут.

Моё пребывание в плену не заканчивается. Просто изменится место.

Глава 30

Аушвиц, 20 апреля 1945 года

Несмотря на мой приказ положить пистолет на землю, Фрич не притрагивается к своему оружию. Вместо этого он бросает взгляд на своего короля, которому поставили шах, затем откидывается на спинку стула и внимательно изучает меня и пистолет в моих трясущихся руках.

– Ты планируешь убить меня так же, как я убил тех поляков? Будешь смотреть, как я умираю? Как смотрела на заключённого 16670?

Каждая моя частичка хочет застрелить Фрича, нажать на курок и всадить пулю ему в голову. Боль побуждает меня сделать это. Но разум, моя последняя фигура в этой игре, приказывает сделать другой ход. Чётки отца Кольбе оттягивают мой карман, и я как наяву слышу его ласковый голос, направляющий меня, как и много раз до этого, выводящий из тьмы этого ужасного места, из тёмных уголков моей души. Мои шрамы от сигаретных ожогов пульсируют, пять меток пятерых Флорковских, ровной линией протянувшиеся над пятью вытатуированными цифрами – 16671. Клеймо на моей коже похоже на другое, оставленное лагерем в моей душе. Человек, который убил всех, кого я любила, здесь. Он так близко, что дуло моего пистолета находится меньше чем в метре от его груди.

Фрич ждёт моего ответа, но я выбираю свою игру. Я выбираю свой разум.

– Я пришла сюда не для того, чтобы убить тебя. У тебя впереди вечность, чтобы гореть в аду. Положи свой пистолет на землю, и после того, как я отведу тебя к властям, ты признаешься во всём, что совершил. Ты будешь арестован и осуждён за свои преступления, а я подтвержу твоё признание и покажу всем шрамы, которые ты оставил на моей спине. Тебя приговорят к смертной казни или тюремному заключению, но я надеюсь, что это будет тюрьма и что ты проживёшь долгую и несчастную жизнь в неволе. Откуда тебе никогда не сбежать.

Дождь прекратился. Слышны лишь моё прерывистое дыхание, стук сердца в ушах и имена, снова и снова звучащие в моей голове. Мама, тата, Зофья, Кароль, отец Кольбе.

Фрич смеётся:

– Безумные речи и несколько шрамов не помогут выиграть судебный процесс. Зачем проходить через все эти сложности, когда можно просто нажать на спусковой крючок?

Это предложение заглушает всё остальное – всё, кроме хора имён, повторяющего ритм бешено колотящегося сердца. Словно по собственной воле, мой палец тянется к спусковому крючку. Одна пуля. И всё.

– Если ты попытаешься дать показания в суде, у тебя не получится сдержать вспышки гнева или истерику, и тогда ты потеряешь всякий авторитет. Никто не поверит ни единому твоему слову. – Фрич отодвигает свой стул от стола и встаёт, подставляя грудь под прицел. – Тебе удалось зайти так далеко, заключённая 16671. Не дай всему этому рассыпаться в прах.

Спусковой крючок – такой гладкий и скользкий под моим мокрым, холодным пальцем. Одна пуля.

Всего одна пуля.

Глава 31

Марш смерти,

18 января 1945 года

После беспокойного ночного сна я улизнула из своего блока ещё до окончания ночного комендантского часа. Вооружившись узелком с пожитками, поспешила в уборную.

Было всё ещё темно, когда я проскользнула внутрь и осторожно прикрыла за собой дверь. Исаак сидел, прислонившись спиной к дальней стене. Когда я на цыпочках подошла ближе, он не встал; внезапно я почувствовала себя незваной гостьей.