Габриэлла Сааб – Последний ход (страница 52)
Два охранника-эсэсовца быстро прошли мимо, стремясь как можно скорее достичь укрытия. Последние несколько дней лагерная охрана вела себя довольно странно. Они выглядели встревоженными, то и дело сносили какие-то постройки и уничтожали бесчисленные записи, наполняя воздух запахом горящей бумаги, а не плоти. Ирена была постоянно занята, так что у меня не было возможности узнать, что происходит.
Словно по сигналу, дверь распахнулась, и Ирена захлопнула её за собой.
– О боже, как холодно! – воскликнула она, бросаясь к печке. Постояла там мгновение, прежде чем окинуть неодобрительным взглядом замызганных женщин, лежащих на своих койках. – И вы называете это огнём? Заключённая 16671, немедленно исправить!
Ирена никогда не врывалась в наш блок без причины. Что-то явно произошло.
Я поспешила выполнить её приказ. Собрала ветошь, щепки и бросила их в огонь, притворяясь, что полностью поглощена этим делом, в то время как Ирена склонилась надо мной и заговорила приглушённым голосом.
– Красная армия близко. Эвакуация уже началась, и завтра женский сектор переместится в Лослау. – Город к западу от Освенцима, известный по-польски как Водзислав-Слёнски.
Ирена не стала задерживаться, чтобы услышать мой ответ. Как только она ушла, я принялась обдумывать новости, греясь теплом печки. Мы покидаем Аушвиц. Несомненно, это означает, что скоро наступит свобода. Как только нас переселят, надо будет передать записку Матеушу, чтобы он знал, как связаться со мной и сообщить последние новости о Фриче.
Услышав мой переданный шёпотом рассказ, Ханья сухо рассмеялась:
– Наши освободители придут, но освобождать будет некого.
– Возможно, мы столкнёмся с союзными войсками во время передислокации. Если нет, то, по крайней мере, мы выберемся из Аушвица. Это нужно отпраздновать партией в шахматы.
Она вздохнула, но не смогла сдержать улыбку.
– Снова шахматы?
– Мы можем поиграть у печки, там теплее, чем здесь.
– Хорошо. Ещё одна игра, шиксе.
Я спрыгнула вниз и вытащила свой драгоценный мешочек из тайника под расшатанным кирпичом. Ханья последовала за мной, но как-то медленно, со странным, отсутствующим выражением лица. Что-то было не так. Я была слишком поглощена нашими шахматными партиями, чтобы это заметить, – увидела только теперь. Когда её ноги коснулись земли, Ханья покачнулась, и её колени подогнулись.
С резким вдохом я поймала её прежде, чем она упала. К моему облегчению, Ханья всё ещё была в сознании.
– Ханья, что случилось?
– Ничего, ничего. – Она отмахивалась от меня, так что пришлось отпустить её. – У меня весь день раскалывалась голова, а сейчас почувствовала лёгкое головокружение. И, прежде чем ты спросишь, нет, у меня нигде не припрятана водка.
Я коснулась её лба, прежде чем она оттолкнула мою руку.
– У тебя жар. Что-нибудь болит?
– Это просто головная боль, у меня нет температуры.
– Ответь на вопрос.
– Немного побаливают суставы, но это потому, что через несколько месяцев мне исполнится двадцать семь. Возраст берёт своё, – сказала она с лукавой улыбкой и направилась к печке, для устойчивости опираясь на койки. Когда я приподняла край её униформы, она выругалась на идише, вырвала подол у меня из рук и нахмурилась: – А это ещё зачем? Перестань суетиться и начинай игру. Я не больна.
Но я уже увидела то, что искала. Сыпь.
– Ханья. – Я позволила её имени повиснуть между нами, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно, пока я произношу следующие слова. – У тебя тиф.
Она поджала губы и посмотрела на меня так, словно я несу полную чушь.
– Нам делали прививку от тифа, помнишь?
– Но это было давно, и ты…
– Хватит. Мне нужен отдых, вот и всё, и я не хочу больше слышать ни слова об этом. – Она выдержала мой пристальный взгляд, но когда заговорила снова, её тон смягчился: – Я не больна, шиксе.
Ханья отрицала свою болезнь не для того, чтобы меня успокоить. Она убедила саму себя, что не больна. Я видела это в упрямстве её застывшего взгляда и в каком-то новом страхе, появившемся в её тёмных глазах вопреки тому, что она говорила мне и самой себе. Она не сдавалась, потому что признать болезнь означало сделать ещё один шаг навстречу смерти. А у неё были дети, которые в ней нуждались.
– Всё будет хорошо, бобе, но у тебя тиф. – Я обняла её прежде, чем она успела запротестовать. – Отдохни, а я постараюсь тебе помочь.
Ханья, спотыкаясь, шла рядом со мной, пока я провожала её обратно к нашей койке. Она продолжала говорить на нескольких языках, и я разобрала упрямое бормотание на польском и немецком:
– Это невозможно. У меня нет тифа. Я прожила так долго не для того, чтобы умереть от тифа…
Как только она устроилась под нашими одеялами, я вышла наружу. Холодный воздух ужалил, как пощёчина, но укус ужаса ощущался гораздо острее.
Я прижалась спиной к стене, погрузилась в тень и сделала несколько медленных вдохов, чтобы сдержать панику. Наблюдала, как моё дыхание вырывается изо рта облачками пара. Через мгновение я начала с трудом пробираться по глубокому снегу и льду. В госпиталь. Мне нужно было в госпиталь.
Добравшись до нужного блока, я поспешила внутрь, крича и не обращая внимания на врачей и медсестёр, которые просили меня вести себя тихо.
– Янина? Янина, где ты?
– Я здесь, Мария, нет нужды беспокоить моих пациентов. – Слова исходили от знакомой рыжей головы, которая оставалась склонённой, пока её владелица вводила лекарство находящемуся в полубессознательном состоянии заключённому.
К тому времени, как она закончила, я уже была у изножья кровати пациента, рассказывая о том, что случилось, и умоляя дать мне лекарство. Янина исчезла, чтобы проверить свои запасы, а я ждала в обеспокоенном молчании. Когда она вернулась, я поняла по её мрачному лицу, что надеяться не на что.
– У меня всё на исходе, и охранники прекратили поставки новых лекарств. Это всё, что у меня есть. – Она положила три таблетки в мою протянутую ладонь. – Этого недостаточно, чтобы вылечить Ханью, совсем недостаточно. Но несколько таблеток лучше, чем ни одной.
Подавив своё разочарование, я схватила драгоценные таблетки и тихо поблагодарила, прежде чем наконец выйти. Я шла через территорию Биркенау по своим же следам.
Неизвестно, сколько раз я повторила эту мантру, прежде чем заметила впереди знакомую фигуру. Протц.
– Герр шарфюрер! – закричала я и погналась за ним, хотя он не обращал на меня внимания. – Герр шарфюрер, мне нужна ваша помощь.
Услышав это, он остановился и прислушался. Если и было что-то точно известное о Протце, так это что его жадность безгранична.
– Что ты предлагаешь? – спросил он.
– Это в обмен на лекарства. – Его рука в перчатке уже была протянута, и я положила ему на ладонь самый большой бриллиант, который у меня был. Он осмотрел его, пока я ждала, борясь с холодом и собственным нетерпением. Удовлетворившись, он перевёл взгляд на меня и тут же сощурился:
– Заключённая 15177 больна?
Я рассчитывала, что Протц меня не вспомнит, но он видел меня с Ханьей бессчётное количество раз. К счастью, по части лжи я достаточно поднаторела.
– Нет, лекарства нужны мне.
– Докажи. Приведи её сюда.
Когда я не двинулась с места, он довольно ухмыльнулся. Я начала было изобретать ещё одну ложь, но он отмахнулся, не пожелав слушать. Даже если Протц ошибался относительно моих мотивов, он, казалось, был убеждён в своей правоте.
– Мне следовало бы пристрелить тебя за ложь, но я лучше скорректирую условия нашей сделки. Это, – сказал он, показывая мне бриллиант, – в обмен на твою никчёмную жизнь. И если ты будешь настолько глупа, что возьмёшь лекарство у кого-нибудь другого, я об этом узнаю, и наша сделка будет расторгнута.
Бриллиант был так близко, что можно было бы выхватить его, но тихий голос напомнил, что с пулей в черепе я не смогу помочь Ханье. Наслаждаясь своей победой, Протц положил бриллиант в карман и сказал напоследок:
– Передавай шайсе-юде мои наилучшие пожелания.
Его слова привели в действие ту часть меня, которая игнорировала все возможные последствия, ту часть, которая заботилась лишь о том, чтобы действовать, и слова полились из моего рта так быстро, что я не смогла бы остановить их, даже если бы захотела.
– Ханья! Её зовут Ханья, чёртов хам…
Прежде чем я закончила, что-то ударило меня по щеке и выбило воздух из лёгких. Когда я приземлилась на свежий снег, надо мной навис Протц. Он посмотрел на меня со своим обычным презрением, и я опустила взгляд к его ногам, ожидая неизбежного. Ощущение удара ботинком по телу было слишком знакомым, так что, если это должно произойти, надо быть к этому готовой.
– Я уверен, ты знаешь, что у заключённой 15177 есть брат, который работает в крематории II. В последнее время не было необходимости приводить в действие газовую камеру, но я могу это исправить и заставить ленивого ублюдка вытащить кого-нибудь оттуда. Ещё одно слово из твоего рта, полька, и он сожжёт труп еврейской шлюхи.
Я не знала, сможет ли Протц исполнить свою угрозу, но не могла пойти на такой риск. В любом случае отвечать ему не было смысла. Вместо этого я смотрела на капли крови, падавшие из моего носа на белый снег. Иногда я удивлялась тому, почему до сих пор не научилась лучше уклоняться от ударов. Шаги Протца хрустели по снегу, звук становился всё тише, пока не исчез совсем. Потом я осталась одна. Я села, но не двинулась с места, сжимая в кулаке таблетки.