Габриэлла Сааб – Последний ход (страница 51)

Игра подходила к своей кульминации. Каждый сделал ход и установил контроль над доской, разрабатывая стратегию и план. Теперь переходим к атаке.

Я стала говорить ещё более взволнованным, озабоченным голосом:

– Вы сказали, что мне нечего бояться, если я буду сотрудничать.

– Это для того, чтобы ты сотрудничала и впредь, – ответил Эбнер, решая, какой из предметов выбрать.

Со своего места позади него Ирена встретилась со мной взглядом, как будто не зная, как поступить, но я надеялась, что выражение моих глаз убедит её остаться в своей роли, как она и обещала. Тем временем Ханья изо всех сил пыталась переводить.

– Фрау ауфзеерин, что бы вы выбрали?

Под давлением Эбнера Ирена выбрала дубинку. Ханья казалась слишком взолнованной, чтобы переводить, но это не имело значения, потому что я схватила её за руку. Притворяясь, будто ищу защиты, я слегка сжала её, призывая не терять веру. В ответ Ханья схватила меня за предплечье, и я почувствовала, как участился её пульс, но она ответила тем же жестом.

Эбнер взял дубинку и направил её в мою сторону.

– Убери от неё свои руки, сейчас же.

Я отшатнулась, Ханья попятилась, а Эбнер тем временем подошёл ко мне сбоку. Поскольку на этот раз у меня не было косы, за которую он мог бы ухватиться, его грубые пальцы сомкнулись у меня на затылке, а дубинка приподняла мой подбородок.

– Ты уверена, что ничего не знала о контрабанде пороха? – спросил он, усиливая хватку, пока я задыхалась. – Почему бы мне не оставить тебя с ауфзеерин Лихтенберг, пока ты обдумываешь свой ответ?

Когда он упомянул Ирену, я напряглась, а Эбнер отпустил меня и передал ей дубинку. Прежде чем Ханья закончила переводить, я начала умолять его, зная, что Эбнеру не нужен перевод, чтобы убедиться – его план сработал.

Скривив губы в лукавой улыбке, Ирена поигрывала дубинкой.

– Ты слышала его, полька? Только мы с тобой.

Я резко замолчала, в то время как Эбнер переводил взгляд с меня на Ирену, ожидая, что произойдёт дальше. Моё неглубокое дыхание было самым громким звуком в комнате. Я встретилась взглядом с Иреной.

Твой ход, Фрида.

Ирена яростно швырнула дубинку на стол и бросилась на меня, а я, издав самый пронзительный крик, на какой только была способна, побежала к запертой двери. С воплями не хуже манделевских, она схватила меня и силой усадила на стул. Затем ударила по столу, держа меня и не давая пошевелиться. Даже издавая очередной крик, я чувствовала надежду, напряжение и отчаяние между нами и Ханьей, которая прижалась спиной к стене, паникуя ровно настолько, насколько того требовала её роль, – хотя какие-то чувства казались подлинными.

Ещё до начала допроса мы зашли в женский туалет. Я склонилась над грязной раковиной и сделала несколько глотков воды – достаточно, чтобы сыграть роль перепуганной пленницы настолько, насколько это необходимо. Пора переходить к следующему этапу.

Под угрожающие вопли Ирены я съёживалась, умоляла, всхлипывала и наконец расслабила мышцы, крепко державшие выпитое накануне. Острый запах мочи заполнил небольшое пространство комнаты, в то время как тёплая влага пропитывала мою форму, собиралась лужицей на стуле и стекала на пол. Насмешки и угрозы Ирены потонули в моих непрерывных рыданиях, и я выдала последний отчаянный крик:

– Я сказала правду, клянусь, это была правда! Пожалуйста, уберите её от меня.

В комнате был слышен лишь мой плач и дрожащий голос Ханьи, заканчивающей перевод. Эбнер должен быть доволен. Как и я. Я услышала, как он чиркнул спичкой, затем до моих ноздрей донёсся запах дыма.

– Заключённая 16671, есть ли ещё что-то, что ты хотела бы рассказать мне?

– Я рассказала вам всё, герр штурмбаннфюрер, правда. Пожалуйста, уберите её от меня, – прошептала я, отшатываясь от Ирены.

Эбнер держал напряжённую паузу, и комнату заполнило моё исступлённое сопение, такое же громкое, как мысли, проносящиеся в моей голове. Так близко, мы так близко…

Я подскочила, когда Эбнер оттолкнулся от стола, и его стул заскрежетал по полу. Звук был резким и пугающим.

– Мы закончили.

Шах и мат.

Наградив тычком напоследок, Ирена отпустила меня, и я отреагировала на это резким вздохом. Я по-прежнему сидела, боясь поднять голову и не рискуя взглянуть на неё или Ханью. Сейчас мы не могли всё испортить. Я сосредоточила внимание на сигарете, которую уронила во время разборок с Иреной – сигарета валялась на полу, промокшая и пропитанная мочой. Зрелище было странно приятным.

– Фрау ауфзеерин, проводите заключённую обратно в Биркенау, – сказал Эбнер. – Увидимся с вами завтра.

– Завтра? – спросила Ирена, а я подняла голову.

Он кивнул и постучал по сигарете, наблюдая, как пепел падает на пол.

– Сегодня мы проводим заключительные допросы, но в целом мы уже задержали всех женщин, ответственных за контрабанду пороха с фабрики боеприпасов. Завтра весь женский лагерь будет смотреть, как их повесят.

– Я знала, что у тебя много хуцпа, Мария, но чтобы настолько? – говорила Ханья, качая головой, когда мы возвращались в Биркенау. – Я не понимаю, как ты вышла с допроса невредимой. Это был рискованный план. – Она болтала на разных языках, чтобы успокоить свои нервы, и это было правильно.

Ирена молчала. Глубокие морщины пересекали её лоб – признак того, что она прогнала Фриду прочь и у неё осталась лишь затаённая ненависть к ней.

Я дрожала, не говоря ни слова, а когда пошёл снег, обхватила себя руками за талию. Конечно, я чувствовала облегчение от того, что гестапо не удалось установить мою причастность к восстанию, но это не умаляло знакомого чувства вины. Работая на фабрике боеприпасов, я общалась с теми еврейскими женщинами, которых поймали. Они могли бы назвать моё имя, имя Ханьи и множество других, но они никого не выдали. Завтра они заплатят за это своими жизнями.

Ханья, должно быть, прочла мои мысли, потому что обняла меня, чтобы немного успокоить.

– Несмотря на то что восстание провалилось, оно дало надежду очень многим. Эти женщины умрут героинями.

Она была права, но я не могла перестать об этом думать. Так много храбрых людей встретили в лагере смерть с непревзойдённым мужеством. Я всегда буду восхищаться их стойкостью.

Несмотря на то что я вышла с допроса в гестапо невредимой, он пробудил воспоминания, которые я так долго подавляла. Весь день я ждала, что Эбнер вызовет меня и скажет, что моя роль в контрабандной сети раскрыта, что я присоединюсь к осуждённым женщинам. Поверил он в мою ложь или нет, не имело значения. Ложь не спасла меня в прошлый раз.

В прошлый раз я думала, что защитила свою семью. В прошлый раз моё ложное признание избавило их от допроса, но отправило нас в Аушвиц. Сейчас у меня не было причин считать, что я защитила себя и своих друзей лучше, чем семью.

Той ночью, на нашей койке, когда мы с Ханьей закутались в одеяла, я положила голову ей на колени, а потом вытащила бутылку водки, которую смогла достать после допроса. Я сделала глоток и держала водку во рту, пока по нему растекалось тепло – и лишь потом проглотила, передав бутылку Ханье, которая приняла её без единого слова.

Когда бутылка опустела, тепло разлилось по моему телу, а комната мягко закачалась. Я больше не беспокоилась о том, что Эбнер придёт за мной или что сегодняшний допрос приведёт к тому же, что и предыдущий. Рука Ханьи лежала на моей голове, она молчала. Каким-то образом оказалось, что я выпила больше, чем она. Может быть, утром у меня даже разболится голова. Как может крошечная бутылочка прозрачной жидкости вызвать головную боль? Эта абсурдная мысль заставила меня хихикнуть.

– Ханья?

– Мм?

– Расскажешь мне сказку?

Она усмехнулась и приподнялась, насколько позволяло пространство:

– Сказку на ночь для девочки, которой в следующем месяце исполнится восемнадцать?

Я ухмыльнулась:

– Именно так, бобе.

– Ой, боюсь, я уже давно не рассказывала сказок, Мария.

– Не волнуйся, я тоже давно ни одной не слышала. Расскажешь по-французски?

– Ты хочешь сказку, которую ты не поймёшь?

Ханья рассмеялась – она знала, как сильно мне нравится слушать её речь на этом языке. После того как я кивнула, Ханья провела пальцем по небольшому порезу на моей щеке и прошептала:

– Иль этет юн фуа…[44]

Я закрыла глаза, пока её мелодичный голос окутывал меня тончайшими французскими шелками и наполнял мой желудок самыми восхитительными лакомствами – возможно, круассанами, макарунами и слоёными булочками – из необычной пекарни в одной французской деревушке. Голос Ханьи я могла бы слушать вечно, я не уставала от него независимо от языка, хотя именно её французский нравился мне сильнее других. Он был таким же нежным и красивым, как она сама. Я не знала, о чём была её сказка, но пока Ханья убаюкивала меня, среди французских слов прозвучало одно на идише. Шиксе.

Глава 29

Биркенау, 17 января 1945 года

– И снова мат!

Ханья вздохнула и помассировала виски.

– Ты выиграла четыре партии подряд.

– Какая-то ты сегодня медлительная, бобе. – Я хихикнула, когда она начала ругать меня на идише. – Реванш?

– Чтобы ты продолжила злорадствовать?

– На этот раз совсем чуть-чуть, обещаю.

Мы сидели, придвинувшись вплотную к маленькой печке, отчаянно нуждаясь в той толике тепла, которую она давала. Я начала расставлять фигуры, но Ханья забралась на нашу койку, поэтому я убрала шахматы и присоединилась к ней. Мы лежали, тесно прижавшись друг к другу, и наблюдали через окно, как несколько заключённых с красными носами и синими губами бредут по глубокому снегу. Снег и ледяной дождь обрушивались с неба на несчастных женщин, подгоняя их, пока они не скрылись в другом блоке.