Габриэль Зевин – Завтра, завтра, завтра (страница 41)

– Здесь-то мне и пришел конец, когда я впервые играл в «Мертвое море», – хмыкнул Маркс. – Я замешкался, рука не поднялась на младенца, и он вцепился мне в лицо.

– Да, здесь обычно все умирают. Здесь или в эпизоде с собакой. Дов не выносит слащавых слюнтяев.

– Гнетущая игра, – сухо обронил Маркс. – Не верится, что она и «Итиго» крутятся на одном движке.

– Верится, и еще как. Всмотрись в эту воду. Всмотрись в этот свет, – прошептала Сэди. – Всмотрись – и увидишь. Движок, он повсюду. Особенно если знать, где искать.

Тень, неестественно резво подпрыгивая, подскочила к статуе и притаилась за ней в ожидании следующего мертвяка. Присев на корточки, она хватала ртом воздух.

– Ты прошел игру до конца? – спросила Сэди.

– Нет.

– Прикол в том, что Тень не выжила в авиакатастрофе. Она такая же, как и все, зомби. Просто пока не догадывается об этом. И в сущности, всю игру только и делает, что истребляет своих сородичей.

– Да вы совсем сбрендили, ребята! – засмеялся Маркс. – Вначале подсовываете развлекуху с размазыванием по стенкам мозгов зомби, а затем превращаете ее в трагедию, от которой ревмя реветь хочется.

– Дов, он такой, – усмехнулась Сэди. – Любишь, говорит, кататься – люби и саночки возить.

– Ну что, едем в больницу? – мотнул головой Маркс. – Пора трогаться, если мы не хотим застрять в пробке.

– Знаешь, я, пожалуй, останусь, – проговорила Сэди, не глядя на Маркса.

Тень обменяла молоток на отвертку. Зомби ею, конечно, не ухайдакаешь, но и двери лифта без нее не откроешь. А не попадешь в лифт – останешься куковать на первом уровне до морковкиного заговенья.

– Я не все коробки распаковала.

IV. По обе стороны

Сэм арендовал коттедж с одной спальней. Коттедж находился в двух шагах от дома бабушки и дедушки, между Силвер-Лейк и Эхо-Парком, то есть ровно (правда, не все с ним в этом бы согласились) на восточной границе города. Изначально Сэм хотел поселиться в Венисе рядом с офисом «Нечестных», но, так как его выздоровление затянулось, он в конце концов решил остаться на Востоке, поближе к родным и больнице с ее докторами и физиотерапевтами, без которых не мыслил теперь и дня.

Одна из соседок Сэма – дама с мощными, как у моряка Попая, кулачищами, с радужным флагом на крыльце дома и сворой постоянно меняющихся, вызволенных из приюта бульдожек исключительно женского пола, – сообщила, что их квартал называют Счасто-Песто из-за врача-педиатра, разместившего на углу Бентона и Сансет-бульвара, внизу холма, прямо под их коттеджами, крутящуюся вывеску. На обеих сторонах вывески было нарисовано по человекообразной коричневой стопе. «Песто», или «печальная стопа», с красными воспаленными глазами и забинтованным большим пальцем, раззявив от боли рот и обхватив тонюсенькими ручками костыли, еле-еле передвигала скрюченными ножками. «Счасто», или «счастливая стопа», поставленная, образно говоря, на ноги чудо-целителем, вопила от восторга и поднимала вверх большие пальцы, щеголяла изумительно чистыми белыми кроссовками на крепеньких задних конечностях. Забавная рекламка торчала на парковке отеля «Комфорт Инн», чей первый этаж занимали вегетарианский ресторан тайской кухни и вышеупомянутый ортопед, и медленно, примерно раз в двенадцать секунд, поворачивалась то одной, то другой стороной. Легенда (хотя «легенда», наверное, слишком громкое слово для вращающейся вывески над дешевым отелем) гласила, что, если сторону «Счасто» увидеть раньше, чем «Песто», везения хватит на целый день.

В течение года Сэму никак не удавалось поймать «счастливую стопу». На какие только ухищрения он ни пускался: сбрасывал и набирал скорость, подъезжая к вывеске, медленно или быстро подходил к ней то с юга, то с севера, то с востока, то с запада – тщетно. Вывеска неизменно поворачивалась к нему «печальной стопой». Не надо было оканчивать математический факультет Гарварда, чтобы понять: такой результат статистически маловероятен, а следовательно, вызван неведомыми силами Вселенной, которая ополчилась на Сэма.

Сэди арендовала квартиру в Венисе, в шести с половиной минутах ходьбы от работы, в доме с гигантской Клоунриной – десятиметровой механической скульптурой в виде мужчины-клоуна, обряженного в балетную пачку и пуанты. Когда-то Клоунрина приподнимала ножку, но то ли мотор заржавел от соленых морских брызг, то ли жители завалили домовладельца жалобами на постоянный шум, но в те годы, когда Сэди жила там, Клоунрина недвижно стояла, застенчиво вытянув правую ногу в красной балетной туфельке в ожидании, когда ей снова позволят танцевать.

Разумеется, Клоунрина была вульгарна и безвкусна, но Сэди ее обожала. Клоунрина олицетворяла дух Калифорнии, и впервые за всю свою жизнь Сэди почувствовала себя сопричастной этому духу. И с головой окунулась в праздничную атмосферу родного города. Она пожертвовала зимние пальто на благотворительность и переоделась в длинные платья и мягкие широкополые шляпы. Она совершала набеги на блошиные рынки, где, подстрекаемая Зои, покупала старомодные виниловые длинные бусы и кустарную керамику. Она отрастила волосы до пояса и расчесывала их на прямой пробор. Она увлеклась пилатесом и выбросила наручники Дова в океан. И начала встречаться: с замурзанным красавцем-музыкантом из группы, игравшей альтернативный инди-рок; с замурзанным красавцем-актером, снимавшимся в основном в независимых инди-фильмах; с замурзанным компьютерщиком, продавшим свою интернет-компанию другой, более крупной интернет-компании. Она закатывала великосветские приемы и гордилась знанием современных групп, о которых никто ничего не слышал. Приобрела старенький «Фольксваген-жук» под цвет голубого калифорнийского неба и каждое воскресенье проводила вместе с семьей. Она поднималась ни свет ни заря, мало спала и много, по восемнадцать часов в день, работала. Если бы Калифорнию можно было сравнить с костюмом, то этот костюм подошел Сэди идеально, как балетная пачка и шляпа-котелок – Клоунрине.

Конечно, она недоумевала, с чего вдруг Сэм предпочел жить на Востоке. Ни один «анджелинос» в здравом уме не стал бы тратить целый час, добираясь до работы. Впрочем, в те дни она обсуждала с ним только создаваемую игру и лишних вопросов не задавала. Говоря откровенно, ее подчистую перестало заботить душевное состояние Сэма.

Пока Сэм – всю зиму, весну и частичку лета – восстанавливался после операции, Сэди и ее команда программистов разрабатывали игровой движок «Онейроид». Тот самый «Онейроид», который вскоре прогремит на весь игровой мир.

Сэди совершила невероятный прорыв в технике создания реалистичного изображения и добилась непревзойденного эффекта объемных лучей, смоделировав пугающе реальный туман, стелющийся вдоль дорог, невесомые облака и мерцающие световые столбы. Что делать, вымышленный мир Болотной Топи, почти до самого конца игры еле различимый в мутной дымчатой хмари, требовал смелой и прорывной компьютерной графики. Кто-то из обозревателей впоследствии заметит: «Природа в Болотной Топи – сама по себе игровой персонаж», чем рассмешит Сэди до слез. «Неглупые вроде бы журналисты, а вечно принимают желаемое за действительное», – подумает она, позабыв о напыщенных словах, написанных ею же в дизайнерской документации: «Погода в Болотной Топи такой же полноправный герой игры, как и все остальные».

Сэди гордилась «Онейроидом». Гордилась, что хотя бы по прошествии пяти лет создала движок, который у нее раньше не получался. Она даже позвонила Дову. Впервые за все это время.

– Я сделала его! – выпалила она.

– И теперь на верху блаженства, а? – весело поддел ее Дов.

– Да.

– Никогда в тебе не сомневался. Что ж, «Улисс» тебе больше не понадобится. Да он уже устарел.

– Дов, пару месяцев назад я запустила «Мертвое море» и потеряла покой: как тебе удалось создать все эти отражения в брызгах крови?

– Ой, Сэди, да это полная лажа.

– Лажа? Для 1993 года это было просто невероятно!

– Сейчас я на такое, наверное, и не решился бы… – И Дов рассказал, как буквально из того, что было, сварганил некое подобие технологии адаптивного обновления плитки, и горько посетовал: – И по ходу сжег кучу видеокарт и процессоров.

– Зато добился сверхъестественного результата.

– Ладно тебе… Я думаю нагрянуть в Лос-Анджелес через пару неделек. Режиссер один прицепился, словно репей, хочет снять фильм по «Мертвому морю». Ты будешь в городе?

– Да, но у меня работы выше крыши, к тому же я… У меня есть парень.

– Что за фрукт?

– Музыкант, – извиняющимся тоном ответила Сэди. – Играет в группе.

– Я о ней слышал? Как называется?

– «Взаимное непонимание».

– Чего-чего? «Взаимное непонимание»? – взревел Дов. – Назвались бы сразу «Бред сивой кобылы»!

– Неважно. В любом случае я не собирался останавливаться у тебя. Но я с удовольствием взглянул бы на твой движок. Сэди, ты моя самая непревзойденная студентка. Я всем тобой хвастаюсь.

– Заходи ко мне на работу, – предложила Сэди. – Я не вылезаю из офиса.

Сэм почти не показывался на работе, не принимал участия в создании «Онейроида» и, когда Сэди предъявила ему творение рук своих, не проявил к движку особого интереса.

– Блеск, – апатично произнес он. – Достойная работа.

Сэди, чуть ли не жизнь положившая на разработку «Онейроида», была глубоко уязвлена таким равнодушием.