Габриэль Зевин – Завтра, завтра, завтра (страница 38)

Он разделся, аккуратно пристроил хрустальное сердце на тумбочке и натянул пижаму. Сочувственно взглянул на ногу – прощай, старина, – забрался в постель и задремал. И, как обычно случалось с ним в больницах, увидел во сне маму.

Первые месяцы после бегства в Лос-Анджелес Анна не работала. Она обивала пороги студий, пробуясь на роли в кинофильмах, мыльных операх и рекламе, но везде получала отказ. Когда она спросила агента, почему ей ничего не предлагают, тот ее успокоил: «Не бери в голову, Анна, им нужно к тебе присмотреться». Он уверял, что она выглядит значительно моложе своих лет, и советовал обновить резюме: «Напиши, что твой талант столь многогранен, что тебе по плечу роли от тринадцатилетних до сорокалетних».

После празднования десятилетия Сэма Анну пригласили в субботнее мультипликационное шоу с поющими синими крохами-троллями. Однако спустя несколько дней продюсеры шоу выставили ее за дверь, сославшись на ее «чересчур этнически окрашенный голос». Анна пожала плечами: странно, что такого «этнически окрашенного» продюсеры нашли в ее голосе типичной «анджелинос»? Впрочем, докапываться до истины она не собиралась. Возможно, она бездарно провалила пробы из-за бесталанности и плохой актерской игры. Возможно, им пришелся не по вкусу ее маленький рост. Возможно, они были расистами, сексистами или скрытыми извращенцами. А возможно, она им просто не понравилась. И кто она такая, чтобы убеждать их в обратном? Кто она такая, чтобы учить кого бы то ни было жизни?

Анна с пользой проводила затянувшиеся на Западном побережье каникулы и посещала различные курсы: актерского мастерства (постановка голоса, подготовка к прослушиванию, пластика движений), танцев, йоги, программирования, написания мемуаров. Она медитировала. Наведывалась к психотерапевту. Помогала родителям в пиццерии, когда им требовались лишние руки. И с тревогой наблюдала, как медленно, но неуклонно тают средства на ее банковском счету. Живя у родителей, Анна тратила значительно меньше, чем прежде, но все-таки тратила. Расходы были неизбежны. Жизнь, как ты ее ни проводи, – не самая дешевая штука. Все стоило денег. Те же курсы, которые Анна считала необходимыми. Та же купленная ею подержанная машина. Те же новые фотографии и одежда. Она платила родителям за кров и стол, хотя они всячески отговаривали ее от этого, и мечтала снять собственное жилье, перебраться в престижный район и устроить Сэма в приличное учебное заведение взамен захолустной школы Эхо-Парка. Она грезила о работе, потому что безработица грозила лишением профсоюзной медицинской страховки и ей, и Сэму. Она твердила агенту как заведенная: «Найди мне хоть что-нибудь. Я согласна буквально на все».

В сентябре она трижды ходила на прослушивания. В первый раз – в национальную труппу, отправлявшуюся на гастроли с мюзиклом «Юг Тихого океана», где ее рассматривали на второстепенную роль Лиат с возможностью подменять заболевших актеров, игравших более важных персон. Анна заклеймила этот мюзикл «расистским». Кроме того, мысль о годовом турне и разлуке с Сэмом приводила ее в смятение. Во второй раз она пробовалась на роль «этнической» горничной, влюбленной в героя мыльной оперы «Главный госпиталь». По сценарию героиню звали Химена, однако агент уверял, что продюсеры открыты для представительниц всех рас и национальностей – от Ла Тойи и Меймей до Анны (конечно, при условии, что Анна не «белая»). В третий раз Анна проходила отбор на роль ведущей свеженького – с пылу с жару – игрового шоу «Жми кнопку!». Планировалось, что «Жми кнопку!» переманит часть зрительской аудитории у другой популярной телеигры «Угадай цену», потому что тянуть «Жми кнопку!» будет знаменитый конферансье Чип Уиллингем. Чем этот Чип так прославился, Анна не имела ни малейшего представления. Возможно, тем, что тянул во всех шоу одеяло исключительно на себя. Игре требовалась вторая телеведущая, она же – лицо шоу (именно лицо, потому что рот телеведущим открывать не полагалось). До телеведущей Анна в прямом смысле не дотягивала (подкачал рост в метр шестьдесят пять сантиметров), но во всем остальном обладала поистине модельной внешностью: была худа, стройна и скуласта. И когда надевала туфли на высоченном каблуке, мужчины сворачивали шеи, лишь бы на нее полюбоваться. Однако продюсерам шоу «Жми кнопку!» требовалась не абы какая азиатка от двадцати до тридцати лет, но азиатка с «отменным чувством юмора». То есть, если не прибегать к экивокам, женщина, способная, не моргнув глазом, сносить публичные унижения. Анна презирала телеведущих, не достойных, по ее мнению, звания актеров. Сама она училась в Северо-Западном университете и некоторое время посещала Королевскую академию драматического искусства. Выступала на Бродвее! Была профессионалом. Мастером своего дела.

На пробах «Жми кнопку!» ей всучили пару красных туфель на шпильке, плотно облегающее черное вечернее платье и велели переодеться. Женщина-режиссер окинула ее проницательным взглядом и веско произнесла:

– У нас стильное шоу.

– Ух ты… – запнулась Анна, не найдя, что на это ответить. – Ничего себе…

Режиссер погоняла Анну по сцене, заставляя выполнять нехитрые действия: поднимать и опускать занавес в заданном темпе, демонстрировать пустую коробку, провожать участников игры за кулисы, выносить громадный чек, смеяться и вежливо аплодировать.

– Шире улыбку, Анна, – командовала режиссер. – Покажи мне зубы! Счастливые глаза!

Анна скалилась, сверкая зубами.

– Отлично! И еще одно. Смех, Анна. Чипа необходимо подзадоривать, давать ему понять, что он отмочил классную шутку, даже если его шутка стара как мир. Понимаешь, о чем я?

Анна рассмеялась.

– Чудненько, но давай-ка изменим тональность. Добавим побольше искренности. Представь, что смеешься над своим папой. Типа «ты, папуля, тот еще старый пень, но я все равно тебя люблю». Попробуешь?

Сбитая с толку, Анна совершенно искренне расхохоталась.

– Превосходно! Пять баллов, Анна. То что надо. – Режиссер внимательно посмотрела на нее. – Очень уж ты миниатюрная, но внешность у тебя – на все сто. Хорошо. Думаю, пора показать тебя Чипу. Сразу предупреждаю: Чип у нас старой закалки, смекаешь? Не ретроград, конечно, но, по его словам, придерживается консервативных взглядов. Женщина, по его мнению, должна знать свое место. Ну а так он сама любезность. И последнее. Он учился в Дартмутском колледже, и ему льстит, когда окружающие об этом упоминают. Твои обязанности – быть собой, то есть неотразимой, смеяться над шутками Чипа и по возможности не переходить ему дорогу.

Режиссер отвела Анну к артистической уборной со звездой на двери и постучала.

– Чип, я хотела бы познакомить тебя кое с кем. С девушкой на замену Анне.

– Так Анна – это же я, – шепнула Анна.

– Ой, прости. Прежнюю девушку тоже звали Анной.

При первом взгляде на Чипа Уиллингема Анна подумала, что никогда прежде не встречала мужчины, столь идеально подходящего для роли конферансье в развлекательном шоу. Холеного и гладкого, словно дорогой кожаный портфель, дочерна загорелого, с жесткими, как оникс, волосами и рядом ослепительно белых ровных зубов. Не будучи красавцем, он производил впечатление завзятого сердцееда, и Анна никак не могла определить, сколько же ему лет. Расправив могучие плечи, он обернулся и оглядел Анну с головы до ног.

– Иди, – подтолкнула ее в спину режиссер и закрыла дверь.

– Коротковата, – бросил Чип.

– Какая есть, – ответила Анна.

– Титьки… – проговорил Чип, задумчиво помолчав. – Маленькие… Как яблочки. Одним мужчинам нравятся. Другим – нет.

– В яблочко, – поморщилась Анна и, залившись смехом «ах ты, старый пень!», с тоской подумала, когда же это все кончится.

Если повезет, ее возьмут в национальную труппу и она поедет на гастроли с мюзиклом «Юг Тихого океана». Там неплохо платят, а за Сэмом, хотя она будет дьявольски по нему скучать, присмотрят родители.

– Но наше шоу показывают днем, и его смотрят женщины. Для обеденного стола яблочная грудка – самое то.

– Моя мама тоже так говорит.

– Смешно, – произнес Чип без всякого выражения. – Поди-ка сюда.

Анна, сама не понимая почему, подошла. Он уставился на нее. Провел указательным пальцем по ее носу.

– Экзотичненько. Последняя тоже была ориенталкой.

– Ориенталка – это порода кошек, – отрезала Анна, – людей так не называют.

– А китаеза – это средневековое китайское искусство, – хмыкнул Чип. – Повернись-ка.

И снова Анна, невесть почему, повиновалась.

– Жопа, – констатировал Чип и, шлепнув ее пониже спины, смачно впился в ее правую ягодицу наманикюренными ногтями. – Упругая.

Анна прыснула – «ха-ха-ха, старый пень!» – и отвесила наглецу звонкую оплеуху. Вылетела из уборной и кинулась в гримерку, чтобы содрать с себя выданные ей тряпки. Она не плакала.

На выходе ее остановила режиссер.

– Ну, как все прошло с Чипом? – спросила она.

Анна отчаянно затрясла головой.

– Ручаюсь, ты ему приглянулась, – ободрила ее режиссер. – Иначе он выставил бы тебя через долю секунды.

– А что стряслось с Анной? Девушкой, работавшей здесь раньше.

– С Анной? Ах да… Настоящая трагедия. Она умерла. Был человек – и нету.

– Господи, надеюсь, это не Чип ее убил?

– Если бы, – фыркнула режиссер. – Нет. Анна ехала со своим парнем по Малхолланд-драйв, проскочила поворот и… Это же Лос-Анджелес, сама знаешь… Милая была девочка. Двадцати четырех лет отроду. Из Окленда.