Габриэль Маркес – Скандал столетия (страница 47)

Это письмо написал тот же человек, который вел конференцию на Канарах и наделал еще множество всякого другого, о чем я узнаю совершенно случайно. Часто, приходя в гости, отыскиваю на книжных полках свои романы и незаметно от хозяев делаю дарственные надписи. Однако раза два замечал, что иные книги уже подписаны, причем – моим почерком, черными чернилами, которыми я всегда пользуюсь, и в моем же легкомысленном стиле, и фамилия моя там выведена так, что совсем моя была бы, будь она мною написана.

Не меньшее удивление охватывает меня, когда читаю в каких-то немыслимых газетах интервью, и, хоть никогда ничего подобного не говорил, открещиваться от них не могу, потому что моим мыслям и взглядам они соответствуют в точности. Скажу вам больше: самое лучшее мое по сию пору интервью, интервью, точнее и полнее всего передающее самые затейливые изгибы не только в жизни моей, но и в политике, дающее наилучшее представление о моих личных пристрастиях, о сомнениях, о том, что томит душу и что ее радует, – было опубликовано года два назад в Каракасе, в каком-то захудалом журнальчике и было выдумано все, от первого до последнего слова. Оно очень меня обрадовало – и не тем лишь, что оказалось столь достоверным и правдивым, а еще и тем, что подписано было именем женщины – женщины неведомой мне, но, вероятно, очень сильно любящей, если уж сумела в таких тонкостях постичь меня, пусть всего лишь через мое второе «я».

Нечто подобное происходит у меня с восторженными и ласковыми людьми, которые встречаются мне по всему свету. Непременно найдется такой, кто был со мной там, куда меня сроду не заносило, и сохранил о нашей встрече самые отрадные воспоминания. Или же он крепко дружит с кем-нибудь из членов моей семьи, которого на самом деле знать не знает, потому что у другого «я» родни столько же, сколько у меня, хотя она тоже – не настоящая, а всего лишь – дубликат моей.

В Мехико я довольно часто встречаюсь с человеком, который рассказывает мне, как роскошно он кутил в Акапулько в компании моего брата Умберто. При последней нашей встрече он поблагодарил меня за оказанную ему – разумеется, через братнино посредство – услугу, и мне ничего не оставалось, как промямлить что-то вроде: «Да ладно, старина, не за что…», ибо никогда бы мне не хватило духу сознаться, что нет у меня брата Умберто, живущего в Акапулько.

Года три назад, не успел я позавтракать, как в двери моего дома в Мехико позвонили, и один из сыновей, хохоча, сообщил: «Отец, там к тебе пришел ты сам». В волнении я вскочил, подумав: «Наконец-то! Наконец!» Но нет, вошедший оказался не я, а молодой мексиканский архитектор Габриэль Гарсия Маркес, человек сдержанный и аккуратный, стоически переносивший несчастье своего присутствия в телефонном справочнике. Он был так любезен, что выяснил мой адрес и принес корреспонденцию, адресованную мне, доставленную ему и скопившуюся у него за несколько лет.

А недавно кто-то, оказавшись в Мехико, нашел в телефонной книге наш номер, позвонил, но ему сказали, что мы все – в клинике, ибо сеньора только что разрешилась от бремени ребеночком женского пола. Что может быть желаннее! Надо полагать, супруга архитектора получила роскошный и более чем заслуженный ею букет роз по случаю благополучного пришествия в этот мир дочки – неосуществившейся мечты всей моей жизни.

Нет. И молодой архитектор оказался не моим вторым я, а кое-чем гораздо более солидным – моим однофамильцем. Второе я никогда мне так и не встретится, потому что не знает, ни где я живу, ни кто я такой, и никогда не сможет уразуметь, сколь мы с ним розны. Он и дальше будет наслаждаться своим воображаемым существованием – воображаемым, завораживающим и чужим: будет плавать на своей яхте, летать на личном самолете, жить во дворцах, и купать в шампанском своих блаженствующих любовниц, и трубно торжествовать над монархами-соперниками. Он по-прежнему будет кормиться моей легендой – богатый до невозможности, вечно юный, прекрасный и счастливый до последней своей слезинки, а мне суждено без сожалений стареть над моей пишущей машинкой, чуждаясь его восторгов и бесчинств, встречаться по вечерам с давними друзьями, чтобы хлопнуть с ними всегдашнюю рюмочку и поплакать безутешно по запаху гуайявы. И ничего нет на свете несправедливей такого положения вещей – тот, другой, наслаждается жизнью, а меня эта жизнь дрючит без устали.

Бедные хорошие переводчики

Кто-то сказал, что переводить – это наилучший способ читать. Я бы еще добавил – наитруднейший, неблагодарнейший и хуже всего оплачиваемый. «Traduttore, traditore», – гласит итальянская поговорка, имея в виду, что кто нас переводит, тот и предает. Морис-Эдгар Куандро, один из самых умных и любезных переводчиков во Франции, раскрывая в своих устных воспоминаниях кое-какие секреты переводческой кухни, заставляет думать совершенно иначе. «Переводчик – обезьяна автора», – говорит он, перефразируя Мориака и имея в виду, что переводчик должен повторять все гримасы, ужимки и позы автора, нравятся они ему или нет. И сделанные самим Куандро переводы американских писателей, в ту пору молодых и безвестных – Уильяма Фолкнера, Джона Дос Пассоса, Эрнеста Хемингуэя, Джона Стейнбека, – не просто образовали круг чтения, но ввели в культурный обиход французов целое литературное поколение, очень сильно повлиявшее на своих европейских современников, включая Сартра и Камю. Так что был Куандро не предатель, а совсем наоборот – гениальный сообщник. Как и все великие переводчики всех времен, чей персональный вклад в достоинства оригинала остается незамеченным, а недостатки списываются на его счет и раздуваются.

Когда читаешь книгу не на своем языке, возникает вполне естественное желание перевести ее на свой. Это понятно, потому что одно из удовольствий, даруемых чтением – как и музыкой, кстати, – это возможность разделить его с близкими. Не тем ли объясняется, что Марсель Пруст умер, не успев осуществить одно из своих заветных желаний – перевести с английского труды Джона Рескина, который как мало кто был так непохож на него самого. Я и сам бы из чистого удовольствия перевел бы Андре Мальро и Антуана де Сент-Экзюпери, тем более что оба не пользуются сейчас должным успехом у своих нынешних соотечественников. Однако дальше намерения дело не пошло. А вот «Песни» Джакомо Леопарди я перевожу уже давно – малыми порциями, втайне от всех и в немногие свободные часы, ясно притом сознавая, что на этой стезе ни Леопарди, ни его переводчик лавров не пожнет. Я делаю это исключительно для времяпрепровождения, схожего с тем, что отцы-иезуиты когда-то называли «одиноким самоуслаждением». Впрочем, хватило и одной попытки, чтобы оценить, каких трудов это стоит, и как самонадеянно с моей стороны – пытаться отбивать хлеб у профессионалов.

Маловероятно, чтобы писателя удовлетворил перевод его книги. В каждом слове, в каждой фразе, в каждом сюжетном повороте почти всегда скрыты второй смысл, потаенное намерение, известные одному лишь автору. И потому весьма желательно, чтобы он сам по мере возможности участвовал в переводе. Весьма примечательный опыт по этой части представляет собой исключительный перевод джойсовского «Улисса» на французский. Первый, черновой вариант единолично и полностью и сделал Огюст Морель, который потом дошел до окончательной версии в сотрудничестве с Валери Ларбо и самим Джойсом. В результате получился настоящий шедевр, не превзойденный – по мнению людей понимающих – ничем, кроме перевода на португальский (в бразильском изводе), выполненный Антонио Оуайссом. Зато существует единственный перевод на испанский, да, по правде говоря, не очень-то и существует. Хотя история его создания в известной степени служит ему оправданием. Его сделал для собственного удовольствия аргентинец Х. Салас Субират, в обыденной жизни – страховой агент. Издатель из Буэнос-Айреса Сантьяго Руэда не в добрый час обнаружил перевод и выпустил в свет в конце 40-х годов. Через несколько лет я познакомился с переводчиком в Каракасе, где он прозябал в акционерном страховом обществе, и мы провели прекрасный вечер в беседе об английских романистах, чьи книги он знал почти наизусть. А последняя наша встреча больше напоминала сон – будучи уже весьма преклонного возраста и одинок как никогда, он отплясывал на карнавале в Барранкилье. Все это выглядело так странно, что я не решился его окликнуть.

Вошли в историю и переводы Джозефа Конрада, сделанные французом Гюставом Жан-Обри и Филипом Нилом. Великий писатель – его настоящее имя Теодор Юзеф Конрад Коженевский – родился в Польше, а его отец, кстати, переводил английских авторов и среди прочих – Шекспира. Конрад, с детства владевший английским и французским, начал писать на обоих языках. И сегодня – уж не знаю, правомерно или нет, – считается одним из виднейших представителей англоязычной словесности. Рассказывают, что его неумолимая взыскательность и страсть к совершенству изводила переводчиков, но сделать автоперевод так и не решился. Любопытно, что вообще очень немногие двуязычные писатели делали это. Самый близкий пример – Хорхе Семпрун, который пишет и по-испански, и по-французски, но – разные произведения. И никогда не переводит сам. Еще причудливей поступал ирландец Сэмюэл Беккет, лауреат Нобелевской премии, одну и ту же книгу сочинявший на двух языках и утверждавший, что это – не перевод книги с одного языка на другой, а два самостоятельных произведения.