Габриэль Маркес – Скандал столетия (страница 20)
Перед тем как мы разошлись по номерам, у нас забрали паспорта. Утомленный долгой дорогой, я не мог заснуть, чувствовал себя не в своей тарелке и попытался увидеть из окна моего номера ночную жизнь города. Серые дома на проспекте Ракоши казались необитаемыми. Вполнакала горевшие уличные фонари, мокнущая под дождем пустынная улица, скрежещущий трамвай, который разбрасывал из-под дуги голубые искры, – все это лишь усиливало тягостную атмосферу. Уже ложась в постель, я заметил на стенах номера следы пуль. И мне долго не давала заснуть мысль, что из этой пропахшей дезинфекцией, прячущейся за желтыми гардинами комнаты со старой мебелью в октябре вели огонь. Так окончилась моя первая ночь в Будапеште.
Утром город казался уже не таким печальным. В намерении обмануть бдительность переводчиков, которые должны были явиться не раньше десяти, я сунул ключи в карман и спустился по лестнице, а не на лифте. Потому что он располагался прямо напротив стойки портье, и выбраться из отеля незаметно не удалось бы. Застекленная вертящаяся дверь выводила прямо на проспект Ракоши. Не только отель, но и все здания по проспекту – от украшенного цветами вокзала до берега Дуная – были в лесах. Очень непривычное впечатление производит оживленная торговая улица, сплошь покрытая деревянными скелетами. Непривычное, но мимолетное, потому что я не сделал и двух шагов от гостиницы, как кто-то взял меня за плечо. Это был один из переводчиков. И держа по-дружески крепко, привел меня обратно в отель.
Все прочие члены делегации спустились, как и ожидалось, в десять. Последним появился Морис Майер. Он вошел в ресторан в элегантном спортивном пиджаке, раскинув руки, как для объятия, и распевая гимн демократической молодежи. С преувеличенной сердечностью он переобнимал одного за другим всех переводчиков, отвечавших ему радостно, но растерянно. Потом уселся рядом со мной, заткнул за воротник салфетку и толкнул меня коленом под столом.
– Я еще вчера понял, – пробормотал он сквозь зубы. – Они все с оружием.
С этой минуты мы поняли, куда влипли. Наши ангелы-хранители сопровождали нас в музеи, к памятникам старины, на официальные приемы, бдительно следя, чтобы мы не общались с людьми на улице. Однажды – это было на четвертый день нашего пребывания в Будапеште – мы отправились смотреть прекрасную панораму города, открывающуюся с Башни Рыбаков. Там поблизости стоит старинная церковь, некогда превращенная турками в мечеть и до сих пор украшенная арабесками. Мы, несколько делегатов, отделились от основной группы и вошли внутрь – в огромный запущенный неф с маленькими окошками под самым куполом, из которых лились потоки желтого летнего света. На одной из передних скамеек сидела в глубоком раздумье старушка в черном и ела хлеб с копченой колбасой. Два переводчика появились в церкви миг спустя. Они издали молча следили за нами, но старушку выставили.
На пятый день ситуация стала невыносимой. Мы были сыты по горло старинными зданиями, намозолили себе глаза реликвиями и не могли больше ощущать, что город и люди, стоящие в очереди за хлебом или на трамвайной остановке, недостижимы для нас и проплывают мимо за автобусными стеклами. Решение я принял после завтрака. Попросил у портье ключ от номера, предупредил, что очень устал и буду спать до вечера, потом поднялся на лифте, а спустился по лестнице.
Сел в первый попавшийся трамвай. Он был набит битком, и скученные в вагоне люди смотрели на меня как на пришельца с другой планеты, и в глазах у них не было ни любопытства, ни удивления, а одно лишь отчужденное недоверие. Рядом со мной пожилая дама в ветхой шляпке с искусственными вишенками читала том Джека Лондона на венгерском. Я обратился к ней по-английски, потом по-французски, но она даже не взглянула на меня. Протиснувшись к дверям, она сошла на первой же остановке, и мне показалось: не на своей – раньше, чем ей было нужно. Должно быть, боялась и она.
Кондуктор что-то сказал мне по-венгерски. Я показал, что не понимаю, и в свою очередь спросил, не говорит ли он по-немецки. Это был тучный старик с носом, какие бывают у любителей пива, в очках, перетянутых проволокой. Когда я сказал, что говорю по-английски, он несколько раз повторил невнятную для меня фразу. И похоже, потерял надежду объясниться. На конечной остановке, когда я уже вылезал, он протянул мне листок бумаги с надписью по-английски: «Боже, храни Венгрию».
Минул уже почти год после тех событий, что всколыхнули весь мир, но Будапешт словно бы не оправился от них. На обширных пространствах до сих пор не были восстановлены трамвайные пути. Плохо одетые люди с печально-сосредоточенными лицами стоят в бесконечных очередях за предметами первой необходимости. Разрушенные и разграбленные магазины все еще не приведены в божеский вид.
Западные газеты желчно расписывали ужасы, творящиеся в Будапеште, но я не верил, что ущерб столь велик. Очень немногие здания в центральной части города не пострадали. Потом я узнал, что засевшие там горожане четверо суток отбивали атаки русских танков. Советские войска – 80 000 человек, получивших приказ подавить восстание, – применяли простую и эффективную тактику: ставили танки перед фасадами и разрушали их огнем. Но им оказывали героическое сопротивление. Дети выбирались на улицу, вскакивали на броню и швыряли в открытые люки бутылки с зажигательной смесью. По официальным данным, за эти четыре дня были убиты пять и ранены двадцать тысяч человек, однако масштаб разрушений заставляет думать, что количество жертв многократно превосходит эти цифры. Советский Союз число своих потерь не назвал.
Рассвет 5 ноября занялся над растерзанным городом. Страна в буквальном смысле провела пять месяцев в параличе. Горожане выживали благодаря продовольствию, которое эшелонами приходило из СССР и стран «народной демократии». Сейчас «хвосты» стали не такими длинными, начинают открываться магазины, но население Будапешта еще переживает последствия катастрофы. У лотерейных киосков – лотереи обеспечивают немалый доход режиму Кадара – и у ломбардов – здесь они принадлежат государству – выстраиваются очереди длиннее, чем за хлебом. Один правительственный чиновник сказал мне, что вообще-то лотереи при социализме – явление недопустимое. «Но пока нам приходится смириться с этим. Лотерея каждую субботу решает нашу проблему». То же самое – и с ломбардами. Перед входом в один из них я видел женщину с детской коляской, заполненной кухонной утварью.
Повсюду – и у населения, и в правительстве – чувствуются недоверие и страх. Есть довольно много венгров, живших до 1948 года за границей: они и их дети говорят на всех языках мира. Однако с иностранцами разговаривать не станут. Они думают, что если сейчас в Будапешт и занесет иностранца, то наверняка – по приглашению властей, а потому с ним лучше не откровенничать. Повсюду – на улицах, в кафе, в тихих парках на острове Маргарита – люди опасаются власти и тех, кого она зовет в гости.
Власти же, в свою очередь, чувствуют, что несогласие осталось в народе. На фасадах и стенах появляются крупные надписи: «Скрытый контрреволюционер; бойтесь власти народа». Другие обвиняют Имре Надя в октябрьской катастрофе. Это, можно сказать, официально принятая навязчивая идея. Покуда Имре Надь пребывает в Румынии, куда попал не по своей воле, правительство Кадара пишет лозунги на стенах, печатает листовки и организует манифестации против него. Но все, с кем мне удалось поговорить – рабочие, служащие, студенты и даже кое-кто из коммунистов, – ждут возвращения Надя. К концу дня, после долгого блуждания по всему городу, я оказался на берегу Дуная, перед взорванным немцами мостом Елизаветы. Там высилась статуя поэта Петефи, отделенная от университета небольшой площадью в цветах. Десять месяцев назад – 28 октября – группа студентов пересекла площадь, требуя, чтобы советские войска были выведены. Один из них вскарабкался на постамент с национальным флагом и произнес двухчасовую речь. А когда спустился, весь проспект был запружен жителями Будапешта, под деревьями, с которых близкая осень уже стрясла листву, распевавшими гимн на слова Петефи. С этого и началось восстание.
В километре от острова Маргариты, вниз по реке, расположены густо заселенные рабочие кварталы, где в страшной скученности живут и умирают пролетарии Будапешта. Там, в тесных, дымных, душных кафешках и барах посетители перемежают огромными порциями пива неумолчную пулеметную трескотню, которая называется разговором на венгерском языке. 28 октября они занимались тем же самым, когда разнеслась весть, что студенты подняли мятеж. И тогда они отставили кружки, поднялись по берегу Дуная до маленькой площади и присоединились к восставшим. Вечером я обошел эти бары и убедился, что, несмотря на чрезвычайное положение, советское вторжение и на видимость спокойствия, установившегося в стране, мятежный дух жив. Когда я входил в бар, пулеметное тарахтение сменялось глухим ропотом. Никто не хотел говорить. Но когда люди молчат, надо зайти в сортир – там узнаешь, что они думают. И я нашел там то, что искал: на стенах среди порнографической классики, одинаковой во всех странах мира, красовались надписи с именем Кадара, исполненные анонимного, но чрезвычайно многозначительного протеста. Эти надписи красноречиво и достоверно свидетельствуют об особенностях текущего момента: «Кадар – убийца народа», «Кадар – предатель», «Кадар – цепной пес русских».