Габриэль Маркес – Море исчезающих времен (страница 9)

Охваченный беспокойством, он открыл горячую воду и почувствовал, как поднимается теплый густой пар, а когда стал умываться, в ушах у него зазвучало какое-то горловое бульканье. Прикосновение к коже свежевыстиранного, слегка шершавого полотенца вызвало у него глубокий вздох удовлетворения, словно у вымывшегося животного. Пандора! Вот это слово: Пандора.

Он с удивлением посмотрел на полотенце и в тревоге закрыл глаза, а между тем человек в зеркале рассматривал его большими удивленными глазами, и на щеке его была видна багровая царапина.

Он открыл глаза и улыбнулся (улыбнулся). Все это было уже не важно. Магазин Мабель – это ящик Пандоры.

Теплый аромат почек под соусом достиг его обоняния, на этот раз запах был очень настойчивым. И ему стало хорошо – он почувствовал, как в душе у него воцаряется благостный покой: злая собака тайников его души завиляла хвостом.

Глаза голубой собаки[6]

Она все смотрела на меня, а я пытался вспомнить, где и когда мог видеть ее. В неровном свете керосиновой лампы ее глаза блеснули чуть испуганно, и я осознал, что каждую ночь мне снятся эта комната и эта лампа, и этот мерцающий взгляд. Да-да, я узнал ее, ту, из сновидения, на границе яви и сна.

Я нащупал сигареты, затянулся, выпустил горький дым, закрутившийся в кольца, откинулся на спинку стула, балансирующего подо мной на двух ножках. Молчали. Я – покачиваясь на стуле, она – приблизив тонкие бледные пальцы к стеклу керосиновой лампы. Пламя бросало блики на подкрашенные веки. Молчание нарушил мой голос:

– Глаза голубой собаки.

И она отозвалась грустно:

– Да. Теперь нам этого не забыть.

Она шагнула из мерцающего круга лампы и повторила:

– Глаза голубой собаки. Я пишу это всегда.

Она повернулась и отошла к туалетному столику. В лунном овале зеркала появилось ее лицо – отражение, его оптический двойник, готовый раствориться в неверном свете лампы. Она перевела на свое отражение взгляд серых глаз цвета остывшей золы, открыла перламутровую пудреницу и коснулась пуховкой носа и лба.

– Я так боюсь, – сказала она, – что эта комната приснится кому-нибудь другому и он все здесь перепутает.

Она щелкнула кнопкой пудреницы и, вернувшись к лампе, спросила:

– Тебе не бывает холодно?

– Иногда бывает, – ответил я.

Она раздвинула озябшие пальцы над лампой, тень веером легла на ее лицо.

– Я, наверное, простужусь, – посетовала она. – Ты живешь в ледяном городе.

Свет керосинового язычка делал ее кожу глянцевой.

– У тебя бронзовая кожа, – сказал я. – Иногда мне кажется, что в реальной жизни ты должна стоять бронзовой статуэткой в каком-нибудь музее.

– Нет, – ответила она. – Но порой мне и самой чудится, что я металлическая. Когда я сплю на левом боку и сердце в груди гулко стучит.

– Мне всегда хотелось услышать, как бьется твое сердце.

– Если бы мы встретились наяву, ты приложил бы ухо и услышал.

– Если мы встретимся наяву.

Она опустила ладонь на стеклянную лампу и молвила:

– «Глаза голубой собаки». Я всегда говорю эту фразу.

Глаза голубой собаки. Этим паролем она искала меня в реальной жизни, по нему мы должны были опознать друг друга. Она бродила по улицам и бросала, будто случайно: «Глаза голубой собаки».

В ресторанах, делая заказ, она едва слышно шептала молодым официантам: «Глаза голубой собаки».

На запотевших окнах отелей и вокзалов выводила пальцем: «Глаза голубой собаки».

Прохожие недоуменно пожимали плечами, официанты кланялись с вежливым равнодушием. Однажды в аптеке она услышала знакомый по снам запах и рассказала аптекарю, что есть юноша, которого она видит во сне. Юноша всегда повторяет: «Глаза голубой собаки».

– Может быть, вы знаете его?

Аптекарь в ответ хихикнул отчужденно и переместился в другой конец прилавка.

А она смотрела на безупречный кафель аптечного пола, мучительно вдыхая знакомый запах.

В конце концов она рухнула на колени и губной помадой написала на белых плитках: «Глаза голубой собаки».

– Сеньорита, вы испачкали мне пол. Возьмите тряпку и сотрите немедленно! – набросился на нее аптекарь.

И весь вечер она ползала на коленях, тряпкой стирая буквы и повторяя сквозь слезы: «Глаза голубой собаки. Глаза голубой собаки».

А в дверях над сумасшедшей гоготали зеваки.

Она умолкла, а я все сидел, раскачиваясь на стуле.

– Каждое утро, – сказал я, – пытаюсь вспомнить слова, по которым должен найти тебя. Во сне мне кажется, что я никогда их не забуду, но наяву снова не могу вспомнить ни звука.

– Ты же сам и придумал их!

– Да. Они пришли мне в голову потому, что у тебя пепельные глаза. Но днем я забываю даже твое лицо.

Она обреченно стиснула пальцы:

– Ах, если бы нам знать хотя бы название моего города!

Ее губы обозначились горше.

– Я хочу дотронуться до тебя, – сказал я.

Она вскинула ресницы, язычки пламени покачнулись в ее зрачках.

– Ты никогда не говорил этого, – отметила она.

– А теперь говорю.

Она спрятала глаза и попросила сигарету.

– Ну отчего же, – повторила она, – я никак не могу вспомнить название города, в котором я живу?

– А я – наши заветные слова, – сказал я.

Она скорбно улыбнулась.

– Эта комната и мне снится, не только тебе.

Я поднялся и направился к лампе, а она, опасаясь, что я случайно перешагну невидимую черту, пролегающую между нами, отступила, осторожно взяла протянутую сигарету и склонилась к огоньку лампы.

– А ведь в каком-то городе мира все стены исписаны словами «Глаза голубой собаки», – сказал я.

– Если я вспомню эти слова, я отправлюсь утром искать тебя по всему свету.

Ее лицо осветилось розовым огоньком, она глубоко затянулась и сказала:

– Слава Богу. Кажется, начинаю согреваться. – И почти пропела, будто вторя перу, выводящему строчки на бумаге: – я… начинаю… – она сделала движение пальцами, как бы сворачивая в трубочку незримый листок бумаги по мере того, как я читал написанные на нем слова, – согреваться…

Скрученный листок упал на пол, сморщился и превратился в золу.

– Это хорошо, – сказал я. – Мне всегда страшно, когда ты мерзнешь.

Встречи наши продолжаются уже несколько лет. Бывает, в тот самый момент, когда мы находим друг друга в лабиринте снов, некто там, снаружи, роняет на пол ложечку, и мы просыпаемся. Понемногу мы смирились с невыносимой истиной – наши встречи зависят от самых прозаических вещей. Какая-нибудь чайная ложечка на рассвете может оборвать тонкую нить между нами.

Вот она стоит за лампой и смотрит на меня. Почти как в самую первую ночь, когда я очутился среди сна в странной комнате с керосиновой лампой и лунным зеркалом и увидел перед собой девушку с пепельными глазами. Я спросил:

– Кто вы?

А она сказала: