Габриэль Маркес – Море исчезающих времен (страница 10)

– Не помню.

– Но мне кажется, я вас знаю.

– Может быть. Вы могли сниться мне, в этой самой комнате.

– Точно! Я видел вас во сне.

– Забавно, – улыбнулась она. – Значит, мы встречаемся в сновидениях?

Она затянулась, внимательно глядя на огонек сигареты. И мне опять показалось, что она – из меди, но не холодной и твердой, а из теплой и податливой.

– Я хочу дотронуться до тебя, – опять сказал я.

– Ты все погубишь, все, – испугалась она. – Прикосновение разбудит нас, и мы больше не встретимся.

– Вряд ли, – сказал я. – Нужно только положить голову на подушку, и мы увидимся снова.

Я протянул руку, но она не шелохнулась.

– Ты все погубишь… – прошептала она. – Если переступить черту и зайти за лампу, мы проснемся в разных частях света.

– Все равно, – настаивал я.

Но она только опустила ресницы:

– Эти встречи – наш единственный шанс. Ты же наутро все забываешь.

И я отступил. А она положила руки на лампу и пожаловалась:

– После наших встреч я никак не могу заснуть. Очнувшись посреди ночи, я уже больше не могу сомкнуть глаз. Подушка будто жжет мне щёку, и я все твержу: «Глаза голубой собаки. Глаза голубой собаки».

– Скоро рассвет, – заметил я. – Последний раз я просыпался в два часа, и с тех пор прошло много времени.

Я подошел к двери и взялся за ручку.

– Осторожнее, – предостерегла она. – Там, за дверью толпятся тяжелые сны.

– Откуда ты знаешь?

– Совсем недавно я была там, и мне с трудом удалось вернуться. И проснулась я на левом боку.

Но я все же приоткрыл дверь. Створка подалась, неожиданный ветерок принес дух плодородной земли и возделанной пашни. Я обернулся к ней:

– Тут нет коридора. Я чувствую запах поля.

– Там, за дверью, – сказала она, – спит женщина и видит поле во сне. Она всегда мечтала о деревне, но так и не выбралась из города.

За дверью светало, люди повсюду уже начали просыпаться.

– Меня, похоже, ждут к завтраку, – сказал я.

Ветер с поля стал слабее и потом стих совсем, превратился в ровное дыхание спящего, перекинувшегося на другой бок. Умерли запахи, исчезло дуновение.

– Завтра мы обязательно узнаем друг друга, – сказал я. – Я буду искать женщину, которая пишет на стенах: «Глаза голубой собаки».

Она улыбнулась одними губами и положила руки на остывающую лампу:

– Днем ты опять ничего не вспомнишь.

Ее силуэт растворялся в рассветной пыли.

– Ты странный человек, – сказала она. – Совсем не помнишь снов.

Женщина, которая приходила ровно в шесть[7]

Дверь открылась, скрипя. В этот час ресторан Хосе был пуст. Било шесть, а Хосе знал: постоянные посетители начинают собираться не раньше половины седьмого. Каждый клиент ресторана был неизменно верен себе; и вот с последним, шестым, ударом вошла женщина и, как всегда, молча подошла к высокому вращающемуся табурету. Во рту она держала незажженную сигарету.

– Привет, королева, – сказал Хосе, глядя, как она усаживается.

Он направился к другому краю стойки, на ходу протирая сухой тряпкой ее стеклянную поверхность. Хосе делал так каждый раз, когда кто-нибудь входил. Даже при виде этой женщины, с которой был дружен, он – рыжий краснощекий толстяк – всегда разыгрывал роль усердного хозяина.

– Что ты хочешь сегодня? – спросил Хосе.

– Перво-наперво я хочу, чтобы ты был настоящим кабальеро.

Она сидела на самом крайнем в ряду табурете и, облокотившись о стойку, покусывала сигарету. Заговорив, она выпятила чуть-чуть губы, чтобы Хосе обратил внимание на сигарету.

– Я не заметил, – пробормотал он.

– Ты вообще ничего не замечаешь, – сказала женщина.

Хосе положил тряпку, шагнул к темным, пахнущим смолой и старой древесиной шкафам и достал оттуда спички. Она наклонилась, чтобы прикурить от огонька, спрятанного в грубых волосатых руках. Он увидел ее густые волосы, обильно смазанные дешевым жирным лосьоном. Увидел чуть опавшую грудь в вырезе платья, когда женщина выпрямилась с зажженной сигаретой.

– Ты сегодня красивая, королева, – сказал Хосе.

– Брось свои глупости, – сказала женщина. – Этим я с тобой расплачиваться не стану, не надейся.

– Да я совсем о другом, королева, – сказал Хосе. – Не иначе, ты съела что-нибудь не то за обедом.

Женщина затянулась крепким дымом, скрестила руки, все так же облокотившись о стойку, и стала глядеть на улицу сквозь широкое стекло ресторана. На лице ее была тоска. Привычная и ожесточенная тоска.

– Я тебе сделаю отличный бифштекс.

– Мне пока нечем платить.

– Тебе уже три месяца нечем платить, а я все равно готовлю для тебя самое вкусное, – сказал Хосе.

– Сегодня все иначе, – мрачно сказала женщина, не отрывая глаз от улицы.

– Каждый день одно и то же, – сказал Хосе. – Каждый день часы бьют шесть, ты входишь, говоришь, что голодна как волк, ну а я готовлю тебе что-нибудь вкусное. Разве что сегодня ты не говоришь, что голодна как волк, а что, мол, все иначе.

– Так оно и есть, – сказала женщина. Она посмотрела на Хосе, который что-то искал в холодильнике, и почти тут же перевела взгляд на часы, стоящие на шкафу. Было три минуты седьмого. – Сегодня все иначе. – Она выпустила дым и сказала взволнованно и резко: – Сегодня я пришла не в шесть, поэтому все иначе, Хосе.

Он посмотрел на часы.

– Да пусть мне отрубят руку, если эти часы отстают хоть на минуту, – сказал он.

– Не в этом дело, Хосе. А в том, что я пришла не в шесть, – сказала женщина. – Я пришла без четверти шесть.

– Пробило шесть, моя королева, ты вошла, когда пробило шесть, – сказал Хосе.

– Я здесь уже четверть часа, – сказала женщина.

Хосе подошел к ней. Приблизил огромное багровое лицо и потер свое веко указательным пальцем:

– Ну-ка дыхни!

Женщина откинулась назад. Она была серьезная, чем-то удрученная, поникшая. Но ее красил легкий налет печали и усталости.

– Брось эти глупости, Хосе. Ты сам знаешь, что я не пью уже полгода.

– Расскажи кому-нибудь другому, – сказал он, – только не мне. Готов поклясться, что вы вдвоем выпили целый литр.

– Всего два глотка с моим приятелем, – сказала женщина.

– А-а! Тогда все ясно, – протянул Хосе.

– Ничего тебе не ясно, – возразила женщина. – Я здесь уже четверть часа.