Габриэль Маркес – История похищения (страница 22)

26 ноября Хуана Витту разбудили известием, что его решили освободить по состоянию здоровья. Хуан застыл от ужаса, ведь он в эти дни чувствовал себя куда лучше прежнего. Он подумал, что это уловка, а на самом деле бандиты собираются представить потрясенной публике труп первого заложника. И когда через несколько часов охранник велел Хуану готовиться к выходу на волю, его охватила паника.

– Вообще-то я хотел бы умереть своей смертью, – признавался он потом, – но раз складывалось иначе, приходилось смиряться.

Хуану Витте приказали побриться и надеть чистое белье. Он повиновался в полной уверенности, что одевается на свои похороны. Его проинструктировали, как он должен действовать, оказавшись на свободе; особенно тщательные наставления были даны относительно общения с прессой, чтобы полиция не пронюхала, где прячут заложников, и не попыталась их освободить. После полудня Хуана немного повозили в машине по запутанным медельинским улочкам и бесцеремонно высадили на углу.

После освобождения Хуана Витты Эро Бусса перевезли в хороший район и поселили в доме напротив школы аэробики для сеньорит. Хозяином дома был мулат, кутила и мот. Его жена лет тридцати пяти, на седьмом месяце беременности, с раннего утра обвешивалась дорогими и чересчур броскими украшениями. Их маленький сын жил с бабушкой в другом доме, и его комнату, забитую разнообразными заводными игрушками, отдали Эро Буссу. По тому, как его в этой семье приняли, Эро понял, что заточение продлится долго.

Хозяевам дома пришелся по душе немец, точь-в-точь такой же, как в фильмах с участием Марлен Дитрих: двухметрового роста, косая сажень в плечах, в свои пятьдесят лет он выглядел юношей, обладал превосходным чувством юмора и сдабривал испанскую речь смачными карибскими жаргонизмами, которым научился от своей жены Кармен Сантьяго. Много лет проработав в Латинской Америке корреспондентом разных немецких газет и радио, Эро неоднократно подвергал свою жизнь серьезному риску; к примеру, когда в Чили правила военная хунта, ему пришлось провести бессонную ночь, ожидая наутро расстрела. Так что человек он был закаленный и спокойно наслаждался фольклорной спецификой своего плена.

А специфики было хоть отбавляй, ведь, несмотря на то что к хозяевам довольно часто приходил эмиссар с кучей денег на текущие расходы, средств постоянно не хватало. Хозяева принимались с безудержной скоростью тратить деньги на вечеринки и побрякушки, и уже через несколько дней не на что было поесть. В конце недели устраивались пирушки для братьев, сестер, кузенов и близких друзей. Дом заполоняли дети. Узнав великана-немца, все пришли в неописуемый восторг и относились к нему, как к артисту, играющему в телесериале, ведь его часто видели по телевизору. По меньшей мере тридцать человек, не причастных к похищению и потому не скрывавших своих лиц, выпросили у Эро автограф и сделали его фото, пировали и даже танцевали с ним в этом сумасшедшем доме, где ему довелось прожить до самого конца своего заточения.

Накапливающиеся долги сводили хозяев с ума; чтобы прокормить пленника, им пришлось заложить телевизор, видеомагнитофон, проигрыватель и кучу других вещей. Драгоценности, красовавшиеся у хозяйки на шее, руках и в ушах, постепенно исчезали и наконец исчезли совсем. Как-то на рассвете мулат разбудил Эро Бусса, чтобы занять у него денег, ведь у жены начались схватки, а на оплату роддома не было ни сантима. Эро Бусс одолжил ему последние пятьдесят тысяч песо.

Бусса освободили 11 декабря, через пятнадцать дней после Хуана Витты. По этому случаю ему купили ботинки: правда, они Эро не подошли, потому что у него был сорок шестой размер, а хозяева, как ни старались, смогли раздобыть только сорок четвертый. Брюки и рубашка оказались на два размера меньше: Бусс за время плена похудел на шестнадцать килограммов. Ему вернули фотоаппаратуру и маленький чемоданчик с записными книжками, спрятанными за подкладку, возвратили пятьдесят тысяч песо, которые занимали на роды, и пятнадцать тысяч, которые он одолжил хозяевам раньше, когда они растранжирили деньги, выделенные на пропитание заложника, и нужно было возместить недостачу. Предлагали дать еще, но Эро просил лишь об одном – чтобы ему устроили встречу с Пабло Эскобаром. В ответ последовало молчание.

Бандиты, охранявшие его в последние дни, вывезли Эро на частном автомобиле, долго кружили по самым роскошным районам Медельина, заметая следы, и наконец высадили за полквартала от здания, где располагается газета «Коломбиано», выгрузив его вещи и оставив заявление, в котором Невыдаванцы признавали заслуги Эро в борьбе за права человека в Колумбии и других странах Латинской Америки, а также вновь подтверждали свою готовность сдаться правосудию, если будут даны юридические гарантии безопасности, как их собственной, так и их родных. Журналист до мозга костей, Эро Бусс всучил камеру первому встречному и попросил сфотографировать его в момент обретения свободы.

Диана и Асусена узнали об освобождении друзей по радио, а охранники сказали, что следующие на очереди они. Впрочем, им столько раз уже об этом говорили, что они не поверили. Но на случай если вдруг освободят одну из них, каждая заранее заготовила письмо для своих родных, которое должна была передать, выйдя на волю, ее подруга. Однако ни в тот день, ни на следующий ничего не произошло. Зато через два дня, 13 декабря на рассвете Диану разбудили чей-то шепот и странные звуки. С мыслями об освобождении она вскочила с постели, растолкала Асусену, и они начали собирать вещи, не дожидаясь никаких указаний.

Обе женщины описали в своих дневниках этот драматичный эпизод. В тот момент, когда Диана была в душе, охранник без обиняков приказал Асусене собираться на выход. Ей одной. В книге, которую Асусена вскоре опубликовала, это описывается восхитительно просто:

«Я пошла в комнату и надела одежду, заранее приготовленную для возвращения и лежавшую на стуле. Донья Диана все еще была в ванной. Когда она вышла и увидела меня, то застыла как вкопанная, а потом спросила:

– Мы уезжаем, Асу?

Глаза ее блестели, она с нетерпением ждала ответа, а я… Что я могла ей сказать? Я опустила голову, глубоко вздохнула и пробормотала:

– Нет. Я одна.

– Как я рада! – воскликнула Диана. – Я знала, что так и будет!»

Сама же Диана написала в своем дневнике следующее: «Меня словно кинжалом ударили в сердце, но я сказала, что радуюсь за нее. Мне хотелось, чтобы она уехала со спокойной душой». Диана передала с Асусеной письмо для Нидии, заготовленное как раз на случай, если ее не освободят. В письме она просила Нидию отпраздновать Рождество вместе с внуками. Асусена разрыдалась, Диана ее обняла и принялась успокаивать. Потом проводила до машины, и они обнялись снова. Асусена поглядела на нее из окна, Диана помахала ей на прощание рукой.

Через час, сидя в автомобиле, который вез ее в медельинский аэропорт, откуда ей предстояло вылететь в Боготу, Асусена услышала, как радиожурналист спрашивает ее мужа, чем он занимался, когда узнал об освобождении супруги. Муж честно ответил:

– Писал для нее стихи.

Так исполнилась их мечта оказаться вместе 16 декабря, чтобы отпраздновать четвертую годовщину свадьбы.

Ричард же и Орландо, которым опостылело спать на полу в вонючей комнатенке, уговорили тюремщиков перевести их в другое помещение. Журналистов поселили там, где раньше держали закованного в цепи мулата, о котором теперь не было ни слуху ни духу. Пленники с ужасом увидели на матрасе большие пятна свежей крови; вероятно, то были следы медленных пыток или ножевых ранений.

Из теле– и радиопередач Ричард и Орландо знали, что заложников постепенно выпускают. Охранники сказали, что следующими будут они. 17 декабря, спозаранку, начальник по прозвищу Старик – им оказался дон Пачо, отвечавший также и за Диану, – вошел без стука к Орландо и заявил:

– Оденьтесь поприличнее, вас отпускают.

Орландо еле успел побриться и собраться. Проститься с Ричардом уже не хватило времени. Ему вручили заявление для прессы, надели очки с большими диоптриями, в которых он практически ничего не видел; затем Старик совершил вместе с ним ритуальное кружение по медельинским улочкам и, выдав на прощание пять тысяч песо, высадил Орландо на небольшой площади. Где именно – Орландо не понял, потому что плохо знал город. Это произошло в понедельник в девять часов утра, в прозрачном воздухе веяло приятной свежестью. Орландо не верил своему счастью; пытаясь остановить такси, которые все как назло были заняты, он не мог избавиться от мысли, что вообще-то похитителям гораздо выгоднее его убить, нежели отпустить, ведь это очень рискованно. Орландо позвонил жене из первого попавшегося телефона-автомата.

Лилиана купала ребенка и сняла трубку, не вытерев намыленные руки.

– Это я, крошка, – сказал незнакомый спокойный голос.

Лилиана решила, что ее разыгрывают, и уже хотела повесить трубку, как вдруг узнала голос мужа.

– О Боже! – вскричала она.

Орландо впопыхах сообщил, что он в Медельине, но вечером прилетит в Боготу. Весь остаток дня Лилиана грызла себя за то, что не сразу узнала Орландо. Правда, Хуан Витта, которого освободили раньше, предупреждал ее, что Орландо страшно изменился и его трудно узнать, но она не подозревала, что даже голос стал другой. Еще большее потрясение ожидало ее вечером в аэропорту, когда, пробившись сквозь толпу журналистов, она не узнала человека, который ее поцеловал. Но это был Орландо, растолстевший за четыре месяца жизни взаперти, бледный, с иссиня-черными жесткими усами. В разлуке каждый из них решил, что как только они встретятся, тут же постараются зачать второго ребенка.