Габриэль Маркес – История похищения (страница 24)

– Не смей со мной так разговаривать! – внезапно взорвалась Беатрис. – Вообще-то я здесь по твоей вине!

Взрыв был неизбежен. Беатрис одним махом выплеснула все, что накопилось в ее душе за столько напряженных дней и кошмарных ночей. Впрочем, удивляться тут можно было лишь тому, что это не произошло раньше и с еще большей яростью. Беатрис держалась отстраненно, как-то заторможенно, молча глотала злость и обиды. Поэтому нынешняя стычка была наименьшим из зол; рано или поздно чья-то неосторожная фраза должна была вызвать вспышку агрессии, долго подавляемой страхом. Однако дежурный охранник думал иначе; испугавшись, что начнется потасовка, он пригрозил запереть Маруху и Беатрис в разных комнатах.

Женщины встревожились, испугались сексуальных посягательств. Они были уверены: пока их держатвместе, охранникам труднее предпринять попытку изнасилования. Поэтому больше всего на свете заложницы боялись, что их разлучат. В то же время охранники всегда дежурили парами, не ладили между собой и, похоже, шпионили друг за другом: видимо, такой им был отдан приказ, во избежание серьезных инцидентов с заложницами.

Однако то, что охранникам приходилось сдерживать свои порывы, порождало нездоровую напряженность. Заступившие на дежурство в декабре принесли видеомагнитофон и часто смотрели фильмы со сценами насилия и эротики, а порой и откровенную порнографию. В такие моменты напряжение становилось невыносимым. Вдобавок от заложниц требовали, чтобы они оставляли дверь в туалет приоткрытой, и они не раз замечали, что охранники за ними подглядывают. Один из них, упорно придерживавший дверь рукой, чуть не остался без пальцев, когда Беатрис нарочно ее захлопнула со всего маху. Другое непристойное зрелище являла собой пара охранников-гомосексуалистов, которые заступили на дежурство в новую смену. Они постоянно были возбуждены и предавались своим извращенным забавам. А тут еще повышенное внимание Золотушного к каждому движению Беатрис, этот его одеколон в подарок, дерзкие ремарки Дворецкого, – короче, заложницам было отчего тревожиться и волноваться. Охранники постоянно рассказывали друг другу об изнасиловании каких-то незнакомок, о разных сексуальных отклонениях, садистских удовольствиях, и это тоже не способствовало оздоровлению обстановки.

Уступив просьбам Марухи и Марины, Дворецкий пригласил к Беатрис врача, который явился 12 января около полуночи. Врач был молод, хорошо одет, безукоризненно вежлив; желтая шелковая маска на его лице была подобрана в тон костюму. В серьезность специалиста, который является в таком обличье, поверить трудно, однако этот человек с ходу продемонстрировал свой профессионализм. Его уверенный вид вселял в окружающих спокойствие. Врач принес большой футляр из тонкой кожи, размером с дорожный чемодан, в котором лежали фонендоскоп, прибор для измерения давления, электрокардиограф на батарейках, портативная лаборатория для анализов на дому и другой инструментарий для экстренной помощи. Он тщательно обследовал всех трех заложниц, взял у них анализы мочи и крови.

Осматривая Маруху, доктор тихонько сказал:

– Мне безумно стыдно, что приходится общаться с вами при таких обстоятельствах. Поверьте, меня привели насильно. Я был другом и сторонником Луиса Карлоса Галана и голосовал за него. Вы не заслуживаете таких страданий, но все равно потерпите. Вам вредно волноваться.

Маруха оценила его жест, но подивилась его беспринципности. Беатрис врач повторил свою речь слово в слово.

Диагноз в обоих случаях был – тяжелый стресс и первая стадия истощения, для борьбы с которым он велел обогатить и сбалансировать рацион питания. У Марухи еще обнаружились проблемы с кровообращением и инфекция мочевого пузыря; врач прописал ей вазотон, мочегонное и успокоительные таблетки. Беатрис он посоветовал принимать болеутоляющее, чтобы ее язва немного успокоилась. С Мариной же, которую он уже осматривал раньше, врач ограничился советами больше заботиться о здоровье, но никакого понимания с ее стороны не встретил. И еще всем трем женщинам было предписано ходить быстрым шагом хотя бы по часу в день.

С той поры заложницам стали давать успокоительное; каждой принесли по упаковке из двадцати таблеток и велели принимать по одной утром, днем и перед сном. В крайних случаях разрешалось заменять эти таблетки сильнодействующим снотворным, которое позволяло отрешиться от ужасов плена. Достаточно было выпить четвертушку таблетки, и человек впадал в забытье, не успев досчитать до четырех.

В час ночи они отправились на прогулку по темному патио, а перепуганные охранники держали их на мушке, сняв автомат с предохранителя. После первого же круга в голове помутилось; особенно плохо стало Марухе, ей пришлось держаться за стену, чтобы не упасть. Но охранники, а иногда и Дамарис стали их поддерживать, и постепенно пленницы привыкли к ходьбе. Спустя две недели Маруха уже могла пройти быстрым шагом тысячу кругов – целых два километра! Настроение приподнялось, взаимоотношения наладились.

Кроме патио и комнаты, где их держали, больше заложницы нигде в доме не были. Их выводили на прогулку в темное время суток, но ясными ночами удалось рассмотреть полуразвалившееся здание прачечной, возле которого сохло на проволоке белье, а вокруг в страшном беспорядке валялись сломанные ящики и всякий хлам. Над входом был навес, а над ним – второй этаж с единственным окном, которое было закрыто; пыльные стекла заклеены старыми газетами. Пленницы думали, что там спят свободные от дежурства охранники. Одна дверь вела из патио в кухню, другая в комнату заложниц; еще виднелась калитка, сбитая из старых досок, не доходивших до земли. Это была дверь во внешний мир. Впоследствии они узнали, что за калиткой расположено мирное пастбище, по которому бродят пасхальные овечки и снуют куры. Калитку ничего не стоило открыть, но ее стерегла немецкая овчарка неподкупного вида. Впрочем, Маруха все равно с ней подружилась, и та уже не лаяла, когда Маруха подходила, чтобы ее погладить.

После освобождения Асусены Диана осталась одна. Она смотрела телевизор, слушала радио, иногда – с гораздо большим интересом, чем раньше, – читала газеты; но если узнаешь новости, не имея возможности с кем-то их обсудить, это еще хуже, чем вообще ничего не знать. Она признавала, что охранники обращались с ней хорошо и даже старались ей угодить. Но в дневнике все равно читаем: «Я не хочу описывать, да и нелегко описать, что я тут постоянно чувствую. Как описать боль, тоску и ужас, которые мне пришлось пережить?»

Диана боялась за свою жизнь. Особенно ее пугала мысль о полицейском штурме. Про освобождение ей уклончиво говорили одно и то же: «Уже вот-вот». Диана с ужасом думала, что, наверное, это такая выжидательная тактика, применяющаяся в надежде, что Конституционная Ассамблея наконец примет конкретные решения о помиловании и отказе от экстрадиции. Дон Пачо, который раньше проводил с ней много времени, обсуждал разные вопросы и держал Диану в курсе происходящего, теперь появлялся все реже. Ей без объяснений перестали приносить газеты. В новостях и даже в телесериалах чувствовалось, что жизнь в стране парализована, все разъехались на новогодние каникулы.

Диану больше месяца отвлекали посулами, что она сможет лично повидаться с Пабло Эскобаром. Она тщательно продумывала, как себя вести, что сказать, каким тоном, не сомневаясь, что ей удастся вступить с ним в переговоры. Однако встреча вечно откладывалась, и это в конце концов повергло Диану в большое уныние.

Пережить ужас ситуации Диане помогали мысли о матери, от которой она унаследовала темпераментность, несокрушимую веру и призрачные мечты о счастье. Между ними существовало такое глубокое взаимопонимание, что в мрачные месяцы плена оно уже напоминало ясновидение. В каждом слове Индии, сказанном по радио или по телевизору, в каждом ее жесте или особой интонации содержался скрытый подтекст, адресованный Диане, сидевшей в темном застенке.

«Она всегда была для меня ангелом-хранителем», – написала Диана. Она не сомневалась, что, несмотря на неудачи, победа будет за ними и произойдет это благодаря преданности и силе духа ее матери. Вера в это так вдохновляла, что у Дианы возникла иллюзия, будто бы ее непременно освободят в рождественскую ночь.

Эта иллюзия поддерживала ее во время праздника, который устроили в Сочельник хозяева дома, постаравшись, чтобы все было честь по чести: мясо, жаренное на решетке, диски с записями сальсы, горячительные напитки, фейерверк, разноцветные шарики. Диана решила, что это прощальный ужин. Она даже положила на кровать чемодан с вещами, которые собрала еще в ноябре, чтобы не тратить время, когда за ней придут. Ночь была холодной, ветер, как стая волков, завывал среди деревьев, однако Диана сочла это счастливым предзнаменованием. Когда детям вручали подарки, она думала о своих ребятишках и утешилась надеждой увидеть их уже завтра вечером. Мечта показалась ей не такой уж несбыточной и потому, что охранники подарили ей кожаную куртку с теплой подкладкой; наверное, специально для нынешней непогоды, решила Диана. Она была уверена, что мать, как всегда, ждет ее к ужину и что она повесила на входную дверь венок из омелы с надписью «Добро пожаловать!». Так оно на самом деле и было. Диана настолько не сомневалась в своем освобождении, что не спала до тех пор, пока на горизонте не погасли последние праздничные огни и не забрезжил новый рассвет, несущий за собой полную неопределенность.