Габриэл Краузе – Кто они такие (страница 49)

До каких-то пор мне не снился этот сон. До всех этих движей и скоков, и всей этой жести. До того, как я узнал, что направленный в живот ствол – это страшно, страшнее даже, чем в голову. До движей с отжатием мулек, «Ролли» и «Картье». До всех этих выбитых дверей и забегов на хаты, где я никогда не был. До воровских наколок и грилзов с брюликами. До того, как узнал, что нужно вымывать следы пороха из ушей бензином. До того, как узнал, что, если пыряют или стреляют в живот, может завонять дерьмом, если задеты кишки. До того, как узнал настоящих друзей и предателей, и того, что это может быть один человек. До того, как понял, что Никто Не Застрахован. До того, как появилась плотная, шерстяная клава на зиму и тонкая, хлопковая, на лето. До того, как погрузился на дно и понял, что мне нечем дышать. До этих снов о выбитых зубах. До всего этого был самый первый движ, самый первый скок, самый первый раз.

Мне было тринадцать, шла середина учебного года, и я пошел в гости к этому брателле, Генри, с которым сдружился в частной школе. Его родители были дико богаты, они жили в таком здоровом доме в Барнсе, где наверху была комната, которую мы называли игровой, с большим телеком и приставкой Плэйстэйшн, и мы могли весь день играть там в игры. Внизу был холодильник, забитый банками «Доктора Пеппера» и бутылками «Снэппла», – Генри называл его питьевым холодильником, потому что был еще другой, забитый едой, – я сроду ничего подобного не видел. Для меня это было форменное шоу в духе «МТВ, По домам», где рэперы показывают свои кухни, бассейны и все такое. Я выдул пять банок «Доктора Пеппера», слопал полную миску M&M’s и несколько пачек кукурузных чипсов, так что меня вырвало. Затем мы заказали пиццу «Домино», я объелся и не хотел идти домой.

Был почти вечер, когда я вернулся на станцию Ройал-оук. Я перешел ржавый зеленый мост, размалеванный из баллончиков, и, перейдя дорогу за мостом, увидел, что навстречу мне идут пацаны, примерно моих лет – их было шестеро. Мне оставалось пройти всего улицу до дома. Когда мы с ними поравнялись, они преградили мне путь – все в капюшонах – и прижали к стене на углу, со словами, эй, нахал, слышь, чего. Они достали ножи, и один из них приставил перо мне к горлу – я почувствовал, как острие натянуло мне кожу, – и один из них сказал, видишь это лезвие, старик? Оно прошьет тебе глотку, если станешь врать, ясно? Я скосил глаза на лезвие. Они стали спрашивать меня, откуда ты, старик? А когда я замялся, они сказали, гони лавэ, сколько при тебе? Есть мобила? Я не знал, что говорить. Мне хотелось соврать, что у меня ничего нет, но врать по трусости я не хотел. Меньше всего мне хотелось, чтобы меня зарезали, и я сбивчиво что-то говорил. Я злился на себя за то, что мой голос дрожал, и только повторял, ладно вам, пока они щупали мои карманы. У меня было порядка двенадцати фунтов, которые отец мне дал, зная, что я пойду в гости к школьному другу, чтобы я не выглядел бледно, если мы будем что-то покупать. Хотя обычно у меня не бывало карманных денег. Короче, они забрали у меня все монеты, и в этот момент мимо нас пошла группа младшеклассников с четырьмя училками. Училки видели, что происходит. Эти пацаны даже не убрали ножи и не попытались прикрыть их. Я посмотрел на училок, проходивших мимо. Мне хотелось позвать на помощь, но я подумал, раз они видят нож, приставленный к моему горлу, они вмешаются и что-то сделают. Но напрасно. Они взглянули на меня, затем отвели взгляд и прошли мимо, суетясь над детворой в светоотражающих жилетах. Пацаны, прессовавшие меня, отвели взгляд на секунду. Я дернулся в сторону и припустил за угол. Я помню, что на мне были белые джинсы, и мои ноги казались длинными и тонкими, как палки, которые могли сломаться в любую секунду, и я сиганул через стенку во двор первого попавшегося дома и скрючился в кустах, слыша, как бешено колотится у меня сердце, ненавидя себя за испытанный страх, за то, что был слабаком, за то, что не дал по роже тому пацану.

Когда я вернулся домой, отец спросил, не осталось ли у меня мелочи от денег, что он дал мне. Сперва я сказал, что ходил в пиццерию и все потратил. Но потом признался ему и маме, что меня ограбили, угрожая ножами и все такое. Отец зацокал языком и ничего не сказал, а мама сказала, почему ты не убежал? Ты всегда должен убегать. И это задело меня больше всего. Это был предел унижения. Словно они говорили мне, что я из семьи слабаков, семьи тех, кто убегает. Я понял, что никто мне не скажет, как стоять за себя, и мне придется усвоить это самому. Может, они так повели себя потому, что приехали в эту страну в поисках лучшей жизни. Но моя проблема была в том, что никакой другой реальности я не знал. Поэтому я пообещал себе, что больше никогда не буду слабаком, никогда никому не позволю отжать мое добро, никогда не убегу, как ссыкло, никогда ни перед кем не стану дрейфить, словно я ничтожество, с которым можно делать что угодно. Я понял кое-что о жизни, как и то, что никто мне не скажет об этом: в этом мире я один, и никто за меня не заступится, так что, если меня это не устраивает, мне надо стать жестким. Надо стать хладнокровным. Надо никогда не выходить из дома без пера, птушта в следующий раз я порежу чувака. Надо стать… Я пошел к себе в комнату, а потом снизу позвал отец, сказав, что ужин будет через пять минут. Когда я спустился, мама спросила, вымыл ли я руки, и я сказал, да, кипя злобой на нее, а когда сел за стол, у меня возникло чувство, что мы толком не знаем друг друга, и я ничего не сказал за весь ужин.

Затем я сделал первый скок. Мне было четырнадцать. Время шло к часу ночи. Все спали, и я надел черные джинсы, черную толстовку «Найк-атлетик» и прошел на цыпочках мимо родительской спальни, слыша храп и молясь, чтобы он продолжался. Спустившись, я зашел на кухню и взял из ящика рядом с раковиной разделочный нож. Помню, как в кухню заглянула луна, но она не пошла за мной в прихожую, где я натянул кеды и выскользнул из дома. Я оставил дверь на защелке, спустился на крыльцо и остановился. У входа валялись рекламки еды, и я напихал их в зазор, чтобы дверь за мной не закрылась. От двери к улице тянулась высокая стена, так что прохожим было не видно крыльца, пока они не поравняются с ним. Я затаился.

Мимо прошла пара, и я выскочил из тени, натянув капюшон, и наставил на них нож. Давай, бля, бумажник, быстро. Женщина завизжала и выбежала на дорогу, а мужчина побежал за ней, зовя на помощь. По другой стороне дороги шел еще один мужчина. Он остановился и выкрикнул, ублюдок ты, а затем вышел на дорогу, к этой паре – женщина держалась за мужчину, словно боялась, что ее сдует ветром, – и я отступил в тень и вернулся в дом, выпихнув рекламки из дверного зазора. Я взлетел наверх, закрыл за собой дверь, прокрался в кухню, положил на место нож и вернулся к себе в комнату. Тихо открыв окно, я вылез на балкон и увидел внизу две полицейские машины и фургон, прямо посреди дороги, синие мигалки бросали отсветы на дома и машины, танцуя с тенями. На дороге стояли несколько федов, разговаривая с парой, которой я угрожал, а другие проверяли подвалы нашего и соседнего домов.

Следующим утром я оделся в школу, взял с кухни нож поменьше, чем тот, что прошлой ночью, и вышел на улицу. Но я пошел не налево, к метро, а направо, вдоль дороги. На углу мне встретилась женщина. Я подошел к ней, достал нож и приставил ей к горлу. Утро было солнечное, поблизости никого, и она прошептала, пожалуйста, и отдала свой мобильник. Я развернулся и припустил к метро, запрыгнул в поезд и поехал в школу. Школа была частная, и ходил я туда только благодаря финансовой помощи за мою успеваемость и музыкальные способности, а также благодаря родителям, которые во всем себе отказывали, тогда как большинство ребят там были из дико богатых семей, так что все они сверкали новейшими мобилами. Когда я пришел в школу, один из моих друзей сказал, да ты, никак, телефон заимел наконец?

Первый раз я увидел, как кого-то пыряют, когда мне было тринадцать. Это случилось в молодежном клубе «Стоу», куда я всегда ходил после школы читать рэп. Мы только закончили репетировать, и тут эти брателлы из «Хладнокровной братвы» попытались отжать у диджея его пластинки. Когда он стал упираться, его дважды пырнули, в жопу и ногу, и забрали сумку с пластинками. После того, как я увидел там поножовщину в третий раз, меня перестал шарашить адреналин, и я смотрел, как работнки клуба оттаскивают пострадавшего в безопасное место, оставляя на полу кровавый след.

В какой-то момент меня выперли из частной школы за всякую ебанину даже раньше, чем я успел сдать аттестат об окончании средней школы. В итоге я стал ходить в этот особый колледж для подростков, которых отовсюду исключили и отчислили. Первый раз я взял в руки ствол, когда мне еще не было шестнадцати. Я пошел в Гайд-парк со своим корешем из колледжа, который достал мне ствол, птушта у меня были терки с другими чуваками, и мы проверили его в одной из этих аллей, обсаженных кустами и деревьями, у мемориала принца Альберта. Выстрел ничуть не походил на киношное бдыжь, это было грозное БАУуу, разнесшееся по округе, так что все эти птицы взмыли с деревьев в небо. Я понятия не имел, что там прячется столько птиц.