Габриэл Краузе – Кто они такие (страница 50)

В таких местах, как Южный Килли, все начинается с того, что деды посылают тебя за хавкой. Я про обычную хавку, которую хавают, а не курят или пускают по вене, или типа того. Тебя посылают в Харлсден, за курицей по-ямайски или рисом с бобами, да еще выстебывают. Но пацаны это делают потому, что не видят других вариантов. Все дело в давлении и ожиданиях, в желании приблизиться к тому уровню, на котором ты видишь дедов. И тебе от этого никуда не деться. Ты идешь из школы и видишь все это. И чем больше тебе говорят держаться подальше, тем больше оно тебя манит. Так что пацаны делают то, что велят им деды, а потом начинают доставлять свертки и хранить у себя под кроватью ствол какого-нибудь чувака, и это дает им чувство своей значимости, они уже не чувствуют себя такими же, как все, птушта давайте по чесноку, кому охота чувствовать себя таким, как все? Через какое-то время деды тебя посылают палить в кого-то и все такое, а потом наступает день, когда ты просыпаешься и решаешь, что раз ты уже делаешь это за деда, в следующий раз, как он скажет тебе пойти, сделать что-то за него, ты его пошлешь. У тебя есть ствол, ты умеешь с ним обращаться, а главное, тебе уже обрыдло месить чужую грязь. И ты сам не заметишь, как от тебя прежнего не останется и следа, так что будешь готов засветить любому, кто попробует относиться к тебе, как к какому-то мелкому идийоту.

Это мне рассказывает мой друган, Смурф – племяш дяди Т, – пока мы сидим и дуем шмаль в дядиной гостиной, после того, как я рассказал ему про свой первый скок, когда мне было четырнадцать. Он выдувает дым, а по телеку трындит игровое шоу. Вы можете добавить к вашему счету шесть тысяч фунтов, говорит ведущий. Публика ликует. Хотите на этом закончить или примете более серьезное предложение?

Смурф рассказывает дальше, размеренно и тихо, но весомость его слов перекрывает звуковые эффекты, ликующую толпу и голос ведущего.

А потом они доходят до того, что настолько увязают во всем этом, что вообще теряют тормоза, и вот эти брателлы уже столько всего натворили, что у них кукуха едет. То есть у них уже нет сил жить вечно на стреме, когда каждый день ходишь и оглядываешься, и каждый день мутишь новую жесть, и они уже не могут спать, пока не укурятся или упьются в хлам, и чтобы ничего не снилось, птушта они не знают, что их ждет во сне. Вот поэтому почти все мокрушники курят бадж. Единственный способ не видеть лица того, кого они замочили, это накуриться баджа, брат. Или хотя бы, пока они под баджем, они не чувствуют страха, когда тот, кого они убили, спрашивает их, за что? А дальше заметить не успеешь, как этот брателла, который был крутейшим бандосом на районе – все мокрощелки виснут на нем, и никто ему слова поперек не скажет, а он сверкает брюликами и «Гуччи», и кони у него последней модели, – не успеешь заметить, как этот брателла становится торчком и курит дурь, как все торчки. И когда до этого доходит, пацаны даже не помнят, кто они ваще. Никому и дела нет. Говорю тебе, брат. Поэтому здесь и нельзя победить.

Я говорю, но, брат, я знаю пару чуваков, кто победил, конкретных чуваков, кто сделал бешеные бабки, толкая дурь, и смог избежать всего этого, и все у них ровно.

Братан, ты думаешь, что они победили, но они не победили. Говорю тебе, они проиграют. Неважно, как. Я столько раз слышал, как кто-нибудь говорит, нахуй этого Смурфа, что он гонит? Вот мой пахан. Он вышел из игры, у него своя хата, свой бизнес, он больше вообще не касается ни хавки, ни стволов. Клево. Год спустя пахана не стало. Затем кто-то назовет еще кого-то. То же самое. Он все разрулил. Вышел из игры. А потом его сажают за что-то еще. Птушта, в конечном счете, хуй ты победишь. Я сумел осознать это, брат. Это путь в никуда.

Я тебя услышал, говорю я, и кроме прочего, всех колбасит от этого дерьма. Полно чуваков, кого реально колбасит от этих дорожных дел.

Смурф кивает и затягивается косяком так, словно не хочет лишний раз переводить дыхание. Он маленького роста, и диван, на котором он сидит, кажется слишком большим для него. Он медленно выдувает дым и смотрит на него, прищурившись, сосредоточившись на его движении, словно этот дым – его послание кому-то.

Даже я, брат, говорю я и смолкаю, сдерживая кашель от шмали, обжигающей мне легкие. Бывает, мне трудно дается нормальная хрень, типа, общение с семьей и просто с людьми, птушта у них, типа, нет той системы координат, что есть у меня, понимаешь, о чем я, братан? Или когда я иду, скажем, по Централу или Слоун-скверу, или типа того. Я иду мимо какого-нибудь богатого дома и вижу в окно, как на кровати сидит пара, смотрит телек. Иду дальше и вижу другую комнату, и там открыто окно – это соседняя комната, рядом с той, где сидят те двое, – и я такой, вах, здесь нет камеры поблизости, я могу перемахнуть через перила, залезть в окно – само собой, в клаве и перчатках, – и можно устроить скок, шугануть их, забрать их добро, заставить открыть сейф или что там у них. Это, как бы, чисто инстинктивно… То есть это не просто фантазии. Всякий может фантазировать о любой хуйне. Я могу фантазировать, что я миллионер, и у меня какой-нибудь балдежный дом, или что я знаменитость, или еще хуй знает, о чем. Да я, блядь, могу фантазировать, что умею летать. Но здесь я не фантазирую, а в натуре прикидываю, как это сделать. Шаг за шагом. Типа, обязательно врезать пушкой этому чуваку прежде, чем сказать, чего я хочу, или, если я без ствола, я прикидываю, куда его пырнуть, чтобы он не истек кровью до смерти, но понял, что я серьезно настроен. Или всякий раз, как я прохожу мимо ювелирки, я думаю, какой толщины стекло в витрине? Где камеры? Сколько там людей? Сколько охранников?

Смурф говорит, это пиздец, брат. Словно психическая интоксикация. И дело не только в братве. У вас и девки такие, кому все равно, что вы живете на грани, что вы заняты какой-то ненормальной ебаниной. Скажем, идешь ты на движ, а такая цыпа говорит, постарайся достать мне брюликов или постарайся принести мне что-нибудь. Но хуже всего в этом дерьме, Снупз, это то, что даже после всей этой жести чуваку все равно будет мало. Ему все время мало, словно тебе кажется, что ты недостаточно крут. Неважно, что ты замочил кого-то или ограбил уйму людей, или еще что. Тебе всегда надо больше, но ты даже не сознаешь, что тебе ничто не приносит радости, птушта ты все время пуст, и в тебе эта бездонная дыра.

О чем мы со Смурфом не говорим, это о постоянном напряге, когда твое тело все время ждет схватки, когда ты все время ждешь, что чья-то хмурая рожа – это сигнал к нападению. А если ты решишь оставить такую жизнь, тебе же будет хуже. То есть как только ты решишь, что дальше уже некуда, сразу, как ты расслабишься, ослабишь бдительность и, скажем, пойдешь с подружкой прошвырнуться по магазам на Оксфорд-стрит или типа того, и наткнешься на каких-нибудь недругов, которые тебя узнают, птушта ты зависал с тем-то и тем-то или состоял в такой-то банде, тебе тут же предъявят. Прямо на месте, в толпе покупателей и туристов, чуваки достанут ножи, как у Рэмбо, чтобы почикать тебя. Никого не колышет, что ты уже другой, что ты больше не участвуешь в этом, что уже завязал. А если ты настолько тупой, что выложишь им что-то подобное, единственное, что они поймут, это что ты теперь слабак, что им нечего опасаться в плане обратки, и это только подтолкнет их что-то сделать с тобой, здесь и сейчас. Легкий способ набрать очков.

Или бывает, ты оказался один в такой части города, где не чувствуешь себя вполне надежно, и видишь братву, идущую тебе навстречу или тусящую на углу впереди, и не можешь развернуться или перейти на другую сторону дороги, птушта это просто покажет, что ты зассал, а ты не зассал, не зассал (говоришь ты себе) и должен заставить себя пройти через них. И уже на подходе ты готовишься к худшему, тело захлестывает адреналин, ноги сзади так и горят, живот перетекает в грудь, и ты думаешь, что будешь делать. Начинаешь искать глазами, что бы такое схватить вместо оружия – если при тебе ничего нет, – и ожидаешь внезапного наезда.

И такое каждый день – прикинь? Большую часть времени ничего не происходит, но твои тело и разум постоянно крутятся в этом экстремальном цикле боеготовности, и это тебя дико изматывает, дико нагружает, и ты все больше куришь дури, чтобы успокоиться, но на деле ты от этого только больше параноишь, и воображение слетает с катушек.

Время – странная материя, сквозь которую мы живем. Несколько месяцев такой безумной жизни – год, два – могут показаться вечностью. Словно ничто никогда не изменится. Словно не вырастет новое поколение, которое подомнет нас, словно после нас ничего не будет. Словно мы – последняя глава в истории мира. Мы сменили прошлое поколение бандосов, и теперь все всегда будет по-нашему. Но это всегда – просто миг во тьме, о котором все забудут, едва наступит новый день.

Иногда я уже не уверен, кто я. Мы носим столько всяких масок, сбивающих нас с толку. Словно ты так давно носишь маску, что смотришь в зеркало и убеждаешь себя, что это и есть твое лицо. А потом ты уже вообще себя не узнаешь. Даже самое чистое, что в тебе есть, может утонуть во лжи. Это как с моралью и убеждениями: ты думаешь, что это нечто, заложенное в тебе самой природой, а на самом деле тебе внушили – внушают с самого рождения, – что такое хорошо и что такое плохо.