Габриэл Краузе – Кто они такие (страница 19)

Позже Готти ведет меня в один квартал в Комплексе, за магазами, и знакомит с Малым. Грязно-кремовые кварталы, балконы завалены великами, вешалками с одеждой и прочим дерьмом, и везде одни и те же окна в белых рамах, слишком маленькие, чтобы что-то увидеть за ними или из них.

Малой курит большой косяк, глаза с поволокой налиты кровью, когда мы стучимся кулаками у него во дворе, и Готти говорит, это Снупз, а Малой такой, Снупз, значит? Я слышал, ты умеешь делать движи, а я говорю, как иначе. Мы заходим к нему в дом и сидим на лестнице в тусклом свете, и я закуриваю косяк и делюсь с Готти. Готти говорит, мы думаем сделать зачетный движ этим вечером, но надо дождаться Большого Д, он даст наводку.

Малой мелкого роста, кожа цвета колы Харибо, а мочки ушей оттягивают гвоздики из белого золота с канареечно-желтыми брюликами. Он как бы типичный чувак из ЮК. Вылетел из школы в тринадцать, начал сбывать наркоту, сперва от имени одного из дедов, потом скопил достаточно лавэ и стал сам толкать труд и бадж. Он жил в занюханном квартале, откладывал денежку, тратил на брюлики и дизайнерские шмотки, короче, делал свое дело и неуклонно двигался к цели. Вся его семья тоже этим промышляет. Дяди, кузены, племяши, даже его мама. Шифроваться нечего, просто не шинкуй траву на кухонном столе, потому что на нем едят или типа того.

Позже Малой мне рассказывает, как он замутил с одной милашкой, реальной красоткой, все чуваки запали на нее, говорит он, а она полюбила Малого. Малой накурил ее химией, и когда она подсела, он сделал из нее подстилку для братвы. Все были довольны, ей за так доставался труд, и Малой иногда потрахивал ее, чего ей изначально и хотелось. Но потом она, как и все торчки, стала жуткой образиной с мертвыми глазами, такой худющей, что казалось, можно порезаться о ее бедра, и никто больше ее не хотел, так что ей пришлось покупать кокс у Малого, а иногда он давал ей и герыч, за хороший отсос.

Малой звонит кому-то, и я замечаю «Ролекс» у него на запястье. Как только он кладет трубку и говорит, Большой Д в пути, я такой, йо, ганста, крутые часики. Готти говорит, скажи-ка. Малой протягивает мне руку, чтобы я мог рассмотреть. Это женский «Ролекс» из желтого золота с восемнадцатью каратами, циферблат весь усыпан белыми брюликами, а вместо цифр двенадцать рубинчиков, словно капельки крови. Где достал такие, говорю, а он мне, кое-кто из братвы дернул на одном движе, обошлись мне всего в шесть косых, и я такой, крутяк, мне, в натуре, надо дернуть такие.

Мы выходим из квартала. Подкатывает серый «Порш», оттуда выпрыгивает брателла в кожаном пиджаке и говорит, здорово, братва, и Готти говорит, это Призрак, и передает мне косяк. Малой подходит к Призраку, а мы с Готти стоим и курим, чтоб до самой пяточки. Готти говорит, он мудак на самом деле, движи не делает, ни в чем не замазан, просто строит из себя крутого – и он словно бы рушится в моих глазах под весом слов Готти, – и я говорю, видал таких, глядя на «Порш» Призрака, пока изо рта у меня змеится голубой дым.

Призрак подходит к нам, и Готти говорит, это Снупз. Призрак говорит, собираешься на скок сегодня, да? Откуда грилзы? «Хаттонс», говорю, ага. У него один зуб из белого золота с крупным камнем, но смотрится все равно по-дурацки. Повернувшись к Готти, он говорит, Большой Д будет с минуты на минуту, я тока высадил его у магаза, за бухлом.

В итоге я сижу сзади в «Порше». Это двухместная тачка, так что я скрючился, почти вжимая колени в грудь, а впереди Большой Д и Призрак. Большому Д хорошо за тридцать, скорее, под сорок, в гладких волосах тонкие прожилки седины. Пара мелких шрамов на щеке и лбу – единственные приметы его биографии, в остальном его лицо мертво и холодно, в глазах пустота. Он говорит вполоборота, уже второй раз, ты не обязан это делать, если ты не в деле. Серьезно, без понтов, просто скажи, нет так нет.

Я бы здесь не сидел, не базарил с тобой, говорю ему, если был бы не в деле.

Призрак смотрит прямо перед собой и говорит, но, если нет, не страшно, просто скажи, и мы найдем кого-нить еще, ага.

И я такой, я не любитель говорить, за меня скажут мои дела, и гляжу на Д, который повернулся и смотрит на меня.

Большой Д смеется и говорит, не, он в деле, он в деле, к чертям.

Теперь, после таких слов, назад пути нет. Уж лучше рисковать, лучше бросаться в огонь и чувствовать себя живым, хотя бы на миг, чем совсем толком не жить. У кого-то жизнь – это медленная смерть. Ну нахуй. По-любому, я ни в коем разе не дам подумать этому чуваку, что я слабак, что я не при делах, что бросаю слова на ветер. Я бы тогда потерял имя, не успев заработать его.

Большой Д говорит, смотри, движ такой: мы едем в Централ, Кингсбридж, Челси или в один из энтих богатых районов. Меня с вами не будет, имей в виду, у вас будет отдельный конь с водилой, а я буду давать наводку. Чаще это будет перстень с камнем или котлы, но иногда богатые бабы сверкают серьгами или ожерельями с брюликами. Если это мужик, это чаще всего будет здоровый котел, типа «Ролекса» или «Картье». Как тока я чего засек, я вам набираю и говорю, на кого делать скок. Главное, сделать захват, ты понял.

Ага, так какие мои действия? – спрашиваю я.

Короче, ты подбегаешь к добыче, тока смотри, чтобы тебя не засекли, делаешь захват – не слишком сильно, но достаточно крепко, чтобы они поняли, чем пахнет, – и Готти отожмет у них добро. Он точно знает, как снимать котлы, птушта уже делал это. Все, что тебе нужно, это держать их, пока Готти их обработает. Если станут рыпаться, просто схвати покрепче, и поверь, они поймут, чем пахнет.

Он смотрит на меня в упор и говорит, так как, ты еще в деле, а?

Ага, начальник, в деле.

Мы вылазим из «Порша». Сумерки выжимают день. Я в дикой природе.

Большой Д наклоняется, чтобы стряхнуть что-то, невидимое остальным, со своих треников с монограммой «Луи В», затем вынимает из кармана книжку «Куш» и начинает поглядывать на стоянку, высматривая резвого коня. Призрак звонит нашему водиле, Малой курит очередной косяк, а Готти мне показывает, как правильно делать захват.

Я пробую несколько раз на Готти, и он смеется – я тяну его на себя, захватив левой рукой за горло и держа себя за правый бицепс, чтобы он не вывернулся, – и говорит, ага, братан, ты понял суть.

К дому подходят мальчик с девочкой в школьной форме и глазеют на нас, а Малой говорит, дай кулак, юный ганста, и мальчик стучится кулаками с Малым без всякого выражения на лице. Мальчик открывает дверь подъезда электронным ключом, и они с девочкой заходят, а Малой выдувает им вслед паровоз.

Д подходит и говорит, порядок, я достал вам коня, чуваки, он ждет нас в Мейда-вейл. Где Куинси?

Уже в пути, говорит Призрак.

Я знаю, он все еще курит химию, так что ему можно не давать больше нескольких бумажек, говорит Д.

Наш водила – торчок. Один из тех полуживых торчков, кто не совсем еще сторчался, но одержим неуемным голодом по светлому и темному, а значит, наизнанку вывернется, лишь бы вытащить нас, если за нами увяжется полиция. В конечном счете, торчок есть торчок – на них никогда нельзя положиться, – но, как сказал большой Д, он будет рад нескольким сотням фунтов, чтобы утолить свою жажду. Нам же больше лавэ достанется.

Я поворачиваюсь к Готти и рассказываю ему про Ницше и о том, как мы следуем своим чистейшим инстинктам, и Готти говорит, в натуре, это охуенно, Снупз, ты знаешь, ты не как все, брат, клянусь, ты один из самых реальных людей, кого я знаю. Что-то ярко сверкает в его глазах и тут же гаснет – звезда, проглоченная черной дырой. Я говорю, нравственный закон – это роскошь, непозволительная для человека, ты меня понял. И если ты живешь опасной жизнью, это просто помеха, говно на палочке, скажи? И я вижу, что Готти полностью врубается. Его не страшит падение. Словно бы именно здесь, на самом краю, он и нашел правду. Только это нечто большее. Словно ты открываешь важнейший компонент раствора, цементирующего наш мир.

Я иду и бросаю куртку у Пучка, чтобы тяжелая кожа не сковывала движений. Достаю из рюкзака клаву и резиновые перчатки. Готти уже достал свои из кармана толстовки. Перед домом Малого возникает Куинси, наш водила. Высокий, тощий, одежда висит на нем, как на скелете, хотя когда-то могла быть в самый раз, зубы – желто-черные пеньки от химии, которую он курит, и Большой Д говорит, идем, чувак, достанем коня.

Мы едем в Мейда-вейл, и Большой Д покупает нам коня у белого чувака, платит наличкой – никаких писулек, никаких зацепок. Мы все равно планируем бросить ее после движа, так что нечего морочиться с бумажками и прочим дерьмом. Мы едем назад в Южный Килберн и паркуемся в квартале Малого. Группа готова.

Шесть вечера, и над Южным Килберном раскинулись промозглые ноябрьские сумерки, темнота окутывает все тенями, и бетон синеет. В окнах зажигается свет. Звезды тускнеют. Мы с Готти заскакиваем в резвого коня и направляемся в центр.

Я сижу сзади и слушаю разговор Готти с водилой. Куинси рассказывает Готти, как на прошлом движе у них не было второго едока. Был просто один чумовой брателла по имени Сверкун и Куинси за рулем. Сверкун схватил одну бабу, говорит Куинси, но не смог снять с нее перстень. Палец был слишком толстый. Она стала кричать, и Сверкун попытался выкусить из перстня здоровый камень и выломал себе передние зубы. Прибежал к коню с воплями и оставил кровь на перстне – чистая ДНК. Довольно скоро его прищучили. Впаяли шестерку. Шесть лет в неволе, два сломанных передних зуба, никаких камней.