Габриэл Краузе – Кто они такие (страница 21)
Знаешь, он прав, говорит Кай, не отводя взгляда от телека, и смеется таким смехом, словно знает, что должно что-то случиться, как бы кто ни старался этого избежать. Он говорит это краем рта, потому что курит косяк и играет с Мэйзи в «Соулкалибур» на Иксбоксе. Мы все сидим по краю кровати Пучка, и комната затянута травяным дымом: вокруг нас расширяется и сжимается живое облако, словно сердце.
Ты слабак. Слабак. СЛАБАК, говорит Мэйзи, когда герой Кая делает его герою девятерное комбо и вырубает.
Говорил тебе, Мэйзи, у тебя ни единого шанса против моего пахана, с этим копьем, говорит Кай, откладывая джойстик и прикуривая косяк. Мы всегда устраиваем турниры в «Соулкалибуре», и у каждого есть свой любимый герой; у меня – Рафаэль, с рапирой. Зуб даю, я собаку съел на этих махачах. Но моя любимая игра, несомненно, «ГТА: Сан-Андреас», птушта ты можешь просто бродить по городу и выбивать дерьмо из людей, взрывать тачки, перестреливаться с федами и бандитами, да с кем угодно. Это как в реальной жизни – реальная ганста-срань – на стероидах, когда ты проживаешь на экране фантазию о плохом парне, где ты, в натуре, можешь творить любой беспредел, а когда умираешь, просто передаешь джойстик другу и ждешь своей очереди.
Я не стану учить тебя жить, чуваки просто сядут тебе на хвост. Помни, ты не Готти, братец, говорит Пучок, поднимая брови с выбритыми полосками; охуенный мачо.
Я смеюсь, выгружая мельницу на футляр «Соулкалибура», и говорю, о чем ты, брат?
Старик, ты знаешь, сколько у Готти врагов? – говорит Пучок. Сколько чуваков хотят что-то сделать ему? Не пойми превратно, Снупз, но братва не забыла, как Готти их грабил, сам понимаешь.
Он отправляет в рот вилку риса.
Я такой, ага, и чего? Эй, у кого синие слимы?
Кай протягивает мне пачку «Ризлы», и я вынимаю бумагу и отрываю немножко картона от пачки, чтобы сделать пяточку.
Пучок прожевывает и продолжает, в общем, если кто-нибудь наедет на Готти и решит убрать его, они позаботятся и о тебе, они не дадут тебе просто так уйти, сам понимаешь.
Ебать, говорю я, не гони волну раньше времени.
Ты красава, говорит Пучок, кисло усмехаясь, и ставит пустую миску на пол. Затем поворачивается к Каю, который приклеился к экрану, щелкая пальцами по джойстику, и говорит, он у нас крутой, я пытаюсь спасти его от себя, а он говорит, не гони волну.
Ага, брат, говорю я, облизывая край бумаги перед тем, как сворачивать. Эти чуваки, по-любому, не готовы к нам с Готти. Со щитом или на щите.
Абсолютно, говорит Мэйзи.
Тока ты меня не слушаешь, говорит Пучок. Я знаю, тебе никто не указ и все такое, но, если кто наедет на тебя и решит наделать дыр, на тебе броня не вырастет, старик, ты меня понял. Делай как знаешь, ага, но чувак тебе помочь пытается, тоись ни к чему тебе подставляться, просто птушта он твой братан.
Жизнь есть жизнь, брат, говорю я, закуривая косяк, и чувствую, как горящая амнезия прогревает мне горло и заполняет глаза.
Эй, отпадный духан, брат, дай-ка мне мельницу, говорит Пучок, вынимая свою дурь и расправляя на коленях лист «Ризлы».
Час спустя я в комнате Мэйзи. Мы успели сходить в магаз в Комплексе. Мэйзи жует «Скиттлс», а я достал банку энергетика «Черный виноград» и принимаюсь забивать новый косяк, и тут возвращается Готти.
Знаешь, Тимми на районе приставил ствол к моей башке, говорит он, входя в комнату, и плюхается на диван рядом со мной.
Мы с Мэйзи такие, шозахуйня?
Готти нам рассказывает, как он пошел к маме, забрать кой-чего. Когда он вышел на лестницу, он увидел там Тимми и еще пару чуваков, вероятно, ждавших торчков. Тимми увидел Готти и сказал, я знаю, ты свистнул мою хавку, старик. Поначалу Готти попытался включить дурака, типа, не догоняет, что Тимми толкует о бадже и труде, которые мы нашли завернутыми в водостоке на площадке, когда я первый раз ночевал на хате у его мамы. Готти толкнул эту хавку, сделав порядка косаря, даже полтора, так что для Тимми это вовсе не было пустяковой пропажей, чтобы забыть о ней. Готти сразу смекнул, что Тимми намерен вытрясти из него эти лавэ, так что он стоял и делал вид, что не догоняет. Тимми сказал, тебе надо возместить мне лавэ, старик. А Готти сказал ему пососать свою маму. Но он не ожидал реакции Тимми. На Тимми давило, что его посылают на глазах у братвы, которая там была на балконе, а репутация… ну, она здесь как твое лицо, и если ты его потеряешь, ты уже не сможешь никому показываться на глаза, ведь на что смотреть людям, если ты без лица? Может, он ничего такого не хотел, но его, должно быть, запарило. Запарило, что Готти просто уставился на него в ответ и спокойно стоял, не проявляя ни малейшего волнения. Запарило видеть в глазах Готти пустоту, явно знавшую, куда девалась хавка. Запарило, что… погоди, этот брателла сказал мне пойти пососать маму, он тупой, что ли? Тимми вытащил ствол из-за пояса, взвел его, подошел к Готти и приставил ему к голове, прямо промеж глаз. Не стану врать, сердце у меня тогда забилось, типа, я подумал, может, мне конец, говорит Готти.
Так что ты сделал? – говорит Мэйзи.
Я развернулся.
Готти развернулся и открыл дверь маминой квартиры, потому что ему было некогда ждать свою смерть. То есть, в конечном счете, это всего лишь жизнь.
Я чуял, что он прямо за мной, тычет волыной мне в голову, говорит Готти. В общем, я открыл дверь, вошел к маме и подумал, чему быть, того не миновать, я даже не почую, если он грохнет меня. Но миновало. Кажется, сестра спустилась и закрыла дверь, пока я был наверху.
Затем он поворачивается ко мне, само спокойствие, и говорит, не волнуйся, Снупз, твои лавэ на месте.
Думаю, мы теперь будем зависать где-то еще. Хорошо, что я отнес ствол обратно, к маме, говорю я и закуриваю косяк.
Обряд посвящения
Перед самым рассветом – жизнь ничком,
несбывшиеся грезы, и некуда их деть,
река жизни, безразличная в своем
безысходном русле.
Должно быть, я маловато выкурил травы прошлой ночью.
Эти брателлы в черных дутиках, лица сплошь под черными шерстяными масками, пытаются почикать меня тесаками на верхнем этаже двухэтажного автобуса, а я не могу ответить ни одним ударом. Словно руки у меня парализованы, и я всеми силами пытаюсь прорвать воздушный барьер. Но все, что мне удается, это медленно – мееедленно – ударить кулаком по голове этого брателлу, который режет меня, и мне реально больно, когда входит лезвие, а затем я просыпаюсь под вибрацию мобилы и вижу номер матери.
Привет, мама.
Габриэл?
Да.
Габриэл, к нам утром приходили следователи из отдела грабежей, искали тебя.
Чо, серьезно? И чего хотели?
Тебя искали, хотели с тобой поговорить.
О чем?
Не знаю, они не сказали. Но они говорят, ты в розыске, ордер выписан на твой арест.
Ты им сказала, где я?
Я даже не знаю, где ты. Где ты?
Я вообще без понятия, о чем они хотят со мной базарить.
Я не знаю, но они уже третий раз за месяц приходят и спрашивают тебя. Так не годится, чтобы полиция приходила к нам в дом в шесть утра и искала тебя, заглядывала в твою старую комнату, когда мы даже не знаем, где ты есть. Тебе надо явиться в отделение Ноттинг-Хилл Гейт. Так они сказали.
Я в Восточном Лондоне, в гостях у друзей по универу.
Пожалуйста, явись к ним.
Хорошо. Я просто собираюсь на лекцию в девять и на семинар потом, а после явлюсь.
Пожалуйста, явись.
Хорошо, обещаю, мама.
Постарайся.
Пока, мама.
Пока, Габриэл, говорит она, и я кладу трубку.
Я сижу как на иголках на диване у Капо, в Майл-энде. Я ночую здесь почти все дни после того, как Тимми приставил ствол к голове Готти в квартале Д. Готти спит на другом диване. Перед тем как уйти на лекцию, я его бужу и говорю, что мне нужно явиться на допрос в Ноттинг-Хиллское отделение полиции.
После семинара я запрыгнул с Готти на Центральную линию на Майл-энде, в сторону запада, но до Ноттинг-Хилл Гейт я так и не доехал. Сейчас расскажу…
Поезд останавливается на Ливерпуль-стрит. Вагон забит людьми, безразличными друг к другу. В метро ты соприкасаешься с незнакомцами, которым нет до тебя дела. Все словно общий фон чужих снов. Я в конце вагона, рядом с Готти, и кругом полным-полно людей.
Открываются двери. Вагон битком набит, но этот чувак в костюме втискивается в толпу, задевая меня рюкзаком по лицу.
Я ему, мог бы, блядь, извиниться.
Он оборачивается, смотрит на меня и говорит, чего?
Ты, блядь, тупой? Мама нихуя манерам не учила?
Он хмурится, придвигается ко мне, лицом к лицу, и говорит, не надо так со мной, пацан.
Я фигачу его башкой. Без толку. Фигачу снова. Все вокруг замерли. Мухи в янтаре. Его левая бровь опухает. Он хватает меня за горло и пытается вытащить из вагона. Я бью его в лицо. Меня штырит, и я словно вижу со стороны, как фигачу его по куполу – буф-буф-буф, – и он оседает, а в отдалении я слышу голоса, типа, ой-ой, тихо-тихо, и его рука отпускает мое горло, и он выходит, шатаясь, на платформу. Пытается схватить меня за пояс, а я ему навешиваю по башке, и он ударяется о вагон и проваливается ногой между поездом и платформой, и пытается выбраться, а я бью его коленом по лицу и вижу, как на нас зырят из всех вагонов.
Чувак выбирается из зазора и кричит, тяните стоп-кран, и кто-то ему отвечает, уже потянули. Затем он прет на меня, и я говорю, ты охуел? Снова бью его в лицо, но тут кто-то прыгает мне на спину, и я сгибаюсь под весом – чуть не падаю, – и чувак в костюме пятится, а я слышу, как за спиной у меня кричит Готти, отъебись от него, и кого-то бьют в голову, и вес с меня сваливается, и я вижу, что Готти вылез из вагона и дал пизды какому-то брателле, пытавшемуся сделать мне захват. Брателла пятится от Готти и убегает по платформе. Готти залазит обратно в забитый вагон, и тут я вижу, как в нашу сторону спешат служащие лондонской подземки в оранжевых блескучих жилетах и синих касках. Чувак в костюме тычет на меня – он напал на меня, он напал на меня. Служащий лондонской подземки вклинивается между нами и говорит мне, спокойно, парень, спокойно, а я кричу чуваку в костюме, ты фуфло паршивое, иди маму пососи, говна фонтан, мудила ебаный – спокойно, парень, спокойно, – он напал на меня, он напал на меня. А затем я вижу полисменов, спешащих к нам по платформе, в белых рубашках и черных бронежилетах.