Габриэл Краузе – Кто они такие (страница 18)

В одной упаковке мы находим «Заплачено по полной» и садимся втроем с Готти смотреть его в комнате Мэйзи. Фильм основан на реальной истории об этих трех гарлемских корешах, Алпо, Рич Портер и Ази, разбогатевших в восьмидесятые, толкая труд. Там такая сцена, когда три друга зависают вместе, после того, как Ази получил пулю в голову и выжил. Ази говорит, что всерьез решил завязать с криминалом, а Алпо ему, да ну, нигеров мочат каждый день, брат. Готти смеется и повторяет это, повернувшись к Мэйзи, йо, Мэйзи, нигеров мочат каждый день, брат, и мы все хохочем, а Мэйзи такой, красава, и протягивает мне косяк.

Завтра понедельник, так что мне надо в универ, на лекцию и два семинара. Мэйзи и Готти еще в отключке, когда я ухожу. На кампусе я выцепляю Капо, и мы говорим о том, как порешили этого типа, Дэниела, а затем я иду на семинар, где никто знать не знает о Южном Килли и не представляет, чтобы кто-то убивал их соседей и прочий беспредел. Тема семинара – «Рождение трагедии из духа музыки». У меня в кармане нож-бабочка. Все, о чем я хочу говорить, это как посреди тусы грохнули чувака, а его убийцам, вероятно, ничего за это не будет, словно стоит мне поговорить об этом здесь – в универе, в классе, – и это станет нормой, а то с тех пор, как влился в студенческую тусовку, где все такие шутники и умники, и все дела, я начал сомневаться в этом. Но я в итоге ничего не говорю, потому что, если по чесноку, мне кажется ненормальным то, что никто в универе не говорит о таких вещах, которые случаются в других кварталах, в других районах, таких как Пекхам, Брики и Хакни, так что я вопреки обыкновению почти не участвую в семинаре, и все, чего мне хочется, это вернуться в ЮК и затусить с братвой.

В последние минуты я вливаюсь в обсуждение – тяну руку – да, Габриэл? И я начинаю громить концепцию дионисийства и аполлонизма, искусства как прекрасного конечного продукта, скрывающего темные и тревожные истоки своего вдохновения. Ведущий семинара, доктор Джерри Броттон, говорит, это дело, это дело, все записали, что сказал Габриэл? Я говорю, кто хочет частные уроки, пишите в личку. Все смеются, а одна девчонка говорит, Сара хочет с тобой частные уроки, и иранская девчонка рядом с ней заливается румянцем и закрывает лицо учебником.

В тот момент, когда на лекции по критическому мышлению Рене начинает шептаться со мной, я понимаю, что вставлю ей. Она хорошенькая, изучает английскую литературу – чего еще желать? После лекции мы меняемся номерами. Говорит, что живет в Кенсал-грине, а я такой, вах, это же по прямой от меня, я живу в Южном Килберне. После семинара мы запрыгиваем в метро. Она приглашает меня домой к маме, продолжить начатый разговор, хотя она на самом деле ничего не говорит, только слушает, как я заполняю тишину. Потом я еду в Комплекс и говорю Мэйзи, йо, у меня нарисовалась одна клевая цыпа из Кенсала, которая ходит со мной в универ, и она запала на меня, и Мэйзи говорит, ну, вперед, Снупз.

На следующий день у меня ни лекций, ни семинаров, так что я иду прямо с хаты Пучка к Рене, и снова мне приходится говорить за двоих, а она, похоже, не хочет ничего рассказывать о себе, и я понимаю, что, если так пойдет дальше, вскоре мне придется раскрываться перед ней. Ну, нахуй. Всякий раз, как я умолкаю, пытаясь придумать, что бы еще сказать, она такая, почему ты молчишь? И наконец меня это доканывает, я уже исчерпал все темы, и мы начинаем лизаться, распаляясь все сильней, словно боимся останавливаться, и вот мы долбимся на диване, а она такая мелкая, что я ее подхватываю и трамбую о стену, а щелка у нее до того тугая, что я никак толком не вставлю, и она меня обхватывает ногами, словно цепляется за жизнь или типа того, а глаза закрыла, аж зажмурилась, и в последний момент я выскальзываю и заливаю всю гостиную ее мамы.

Позже, когда опускается вечер, я оттягиваюсь на районе с Готти и Мэйзи, попивая коньяк «Реми-Мартин». Мы выходим на Килбернский большак, и я хватаю одного брателлу захватом, а Готти чистит его карманы и отжимает мобилу, бумажник, часы – убитые «Сейко», – и, как только я его отпускаю, брателла несется через трассу, словно хочет, чтобы его переехали. Затем мы возвращаемся в Квартал Д, и нам даже не надо никакой дури, птушта нас и так вовсю штырит от жизни. Я валюсь на койку, даже не сняв кеды. Готти лежит на полу и крутит стрелки часов, которые мы отжали у чувака, словно пытаясь приблизить завтра. За окном трепещет рваная ночь, и я слышу, засыпая, как Готти говорит, йо, Снупз, нигеров мочат каждый день, брат, и его смех рассеивается в темноте, заполняющей мои глаза.

Искатели скорой поживы

Эта пословица, относящаяся к последним дням, касается тех, кто ищет скорой поживы… кто презирает Завет и не верит в Бога… Как грабители поджидают они человека… они презрели слова Завета.

Фрагмент Свитков Мертвого моря

В то утро я сказал лекторше захлопнуть варежку. Мне позвонил Готти и сказал, я нашел нам серьезный движ, брат, выцепи меня после универа. Затем я пошел на лекцию, чувствуя, как меня распирает, и сказал лекторше захлопнуть варежку. Весь год все, кто писал диплом по английскому, набивались в лекционный зал слушать, как кто-нибудь рассказывает про Ницше и «Рождение трагедии».

Начинается лекция. Я сижу на галерке, весь в черном – в трениках «Найк» и куртке «Авирекс», – и иногда что-то записываю. Прямо передо мной три цыпы шепчутся и смеются. Лекторша замолкает, поднимает взгляд на задние ряды и говорит, если хотите разговаривать, вас тут никто не держит. Она уставилась в мою сторону, и несколько рядов студентов оборачиваются и смотрят на меня. Лекторша продолжает рассказывать про Ницше, я продолжаю что-то записывать, девчонки продолжают шептаться. Лекторша снова замолкает и говорит, слушайте, если вы намерены и дальше разговаривать, выходите, вам здесь нечего делать, и смотрит мне прямо в глаза. Студенты оборачиваются. Лекторша возвращается к Ницше, а меня начинает колбасить. Я встаю и спрашиваю, вы со мной говорите? Она поднимает взгляд от своих заметок и говорит, да, если вы хотите и дальше разговаривать, можете просто уйти, а я говорю, захлопни варежку, и весь зал в один голос втягивает воздух и замирает, затаив дыхание. Я вообще сидел молча, говорю я, не надо делать произвольных обвинений, которые вам нечем подкрепить, или будете бледно выглядеть, как сейчас, и она говорит, вы можете уйти? А я ей, нет, блядь, не могу, и сажусь, а она остается стоять под прицелом всеобщего внимания, шелестит бумагами, словно пытаясь выровнять стопку, и продолжает лекцию.

Когда лекция кончается, я выхожу из зала, глядя волком на всех, кто смотрит в мою сторону, и они сразу молча отводят взгляд. Я набираю Готти и рассказываю об этом, и он такой, зуб даешь? Те на всех покласть, Снупз, говорит он и смеется, а я ему, зуб даю, брат, я вообще сидел молча, и тогда он говорит, я нашел нам серьезный движ этим вечером, братан, так что свяжись со мной, как буш свободен, и я говорю, само собой, брат, и иду на семинар.

На семинаре я понимаю, что очень немногие читали «Рождение трагедии», «По ту сторону добра и зла» или еще какую хрень Ницше, которую нам задавали, птушта никто нихрена не говорит, а если кто и читал, они помалкивают, словно не хотят делиться своим мнением. Люблю семинары. Можно добраться до самого мяса идеи, разобрать по косточкам и смешать все в кучу. Впрочем, «Рождение трагедии» – это такая тяжелая хрень, трясина слов и идей, и я говорю преподу, мне пришлось заглядывать в гребаный словарь, и кое-кто из студенток смеется и поглядывает на мои клевые грилзы. Но все равно мне не терпится, чтобы кончился семинар, – хочется скорее связаться с Готти. Профессор говорит о том, что человеческое страдание служит подтверждением нашего существования, и я принимаюсь водить пальцем по граням брюликов в одном моем зубе, глядя на лица в комнате – внимательные, равнодушные, – и думаю, вы не знаете про себя того, что знаю я, и тяну руку. Профессор говорит, Габриэл. Один из выводов, которые делает Ницше, говорю я, в том, что нравственный закон – это просто нормы поведения, определяемые уровнем опасности, при котором живут индивиды. Если вы живете в опасные времена, вы не можете позволить себе жить по моральным стандартам тех, кто живет в спокойном мире. Так что это вообще-то не какая-то универсальная естественная штука, вы меня поняли, и профессор говорит, все сейчас поняли это?

После семинара я хватаю хавчик и жую по дороге к наземной станции метро «Майл-энд», под металлическим ноябрьским небом. Ветер вокруг меня пожирает себе подобный воздух. Я вынимаю грилзы и принимаюсь за еду. У меня лоснятся пальцы от жареных куриных крылышек и картошки, залитой оранжевым соусом. Я закрываю куриную коробку, теперь полную жирных костей, и замечаю на крышке веселого мультяшного петуха в радостном возбуждении от того, что люди пожрут его сородичей, а за ним расходятся солнечные лучи, рядом со словами «Вкуснейшая Любимая Курочка», и пониже, «Вкусить значит Поверить». Я выбрасываю коробку и вхожу на станцию.

Выйдя со станции «Килберн-парк», я набираю Готти и говорю, я иду к Пучку, бросить сумку, а он говорит, ты где, братан? Я говорю, только приехал в Килберн, у тебя есть дурь? Готти говорит, неа, какое там, тока скурил последний косяк, но Жермен достал голубой сыр. Клево, тогда я – к Жермену, за дурью, и он говорит, набери мне, когда будешь там, и я выцеплю тебя в Комплексе.