Габриэл Краузе – Кто они такие (страница 17)

На батарее написано черным маркером «Бандозы Килберна», и я говорю, ага, так это был ты? Он говорит, ага, и начинает рассказывать, как он и еще пара чуваков ели, кого хотели, они называли себя Бандозами Килберна и держали в страхе всю братву на районе – так безжалостны они были: могли похитить чью-то маму для выкупа, когда не получалось подобраться к нужному брателле, говорит он. А я говорю, мы должны возродить это, брат. Это все Банни, говорит он. Багз Банни. Наш пахан бросал нас на дикие движи, Снупз. Клянусь, один раз он даже поджег тачку на дороге, выхватил ствол и разрядил в воздух для большего эффекта, а потом мы все пошли и взяли одну ювелирку всего через три улицы, птушта все феды на районе собрались вокруг горящей тачки и отвечали на звонки насчет стрельбы на той дороге. Это Банни дал мне первый ствол. Богом клянусь, Снупз, мой пахан не как все. Я говорю, ага, Мэйзи и другие рассказывали мне о нем. Готти говорит, когда я был пацаном, я видел, как он идет с движа с мусорными мешками, набитыми деньгами, и он говорит нам, суйте руки и тащите, сколько сможете. Клянешься? Жизнью мамы, Снупз. Когда мы подросли, Банни натаскал нас, посылая трясти бензоколонку рядом с Комплексом. Поэтому ее и закрыли, птушта грабили так часто.

Мы выходим на балкон, выкурить косяк, который я забил, и Готти говорит, когда ты сразу включился, как только я сказал, идем, съедим того брателлу, я понял, что ты в деле, Снупз, и мое сердце тает, разливая по венам закатное зарево.

Потом я сижу на койке и забиваю еще косяк, а Готти ложится на пол и вытягивает руки.

Десь мал у кого такое сердце, как у тебя, Снупз, говорит он, но они кидают понты, словно рубят в этой жизни, и он смеется. Как этот брателла, Желтый, говорит он, и я такой, а, да, я знаю Желтого, и он говорит, Желтый не рубит в этой жизни, брат. Но я видел его при всех делах, говорю я, с такими дикими цепями и прочим дерьмом – он не толкач, ничего такого? Он идийот, Снупз, говорит Готти. Его бабушка откинулась и оставила ему лавэ, и этот чувак пошел и достал пару крутецких цепей и, типа, три ствола или еще какую жесть, словно он стрелок, но он как был понторезом, так и остался. А я говорю, как можно покупать пушки и прикид на лавэ, полученные по наследству от мертвой бабушки? Это же пыль в глаза. Согласен, говорит Готти. Пусть Желтый со стволами, но он стопудово ни в чем не замазан. А прикол еще в том, что этот чувак теперь на мели, он профукал все эти лавэ – только крутые цепи у него и остались. Я говорю, единственно, когда я так спускаю лавэ, брат, это только после движа, а иначе какой вообще смысл, скажи? И Готти говорит, истинно. Тогда я сажусь и открываю рюкзак. Я роюсь в одежде и вынимаю «Звезду-9», все еще завернутую в пакеты, и протягиваю Готти со словами, зацени, братан.

Готти садится и говорит, да ладно, и я слышу восторг в его голосе, словно волна разбилась о скалу, и он берет ствол, ощупывает сквозь пакет, берет за рукоятку и направляет в окно. В комнате темно, но уличные фонари разливают оранжевый свет по мускулистой руке и краю лица Готти. Черное с оранжевым. Он накачался в тюряге – под кожей перекатываются тугие мышцы, словно его тело перетянуто колючей проволокой.

Нас ждут серьезные движи, Снупз, говорит он и отдает мне ствол. Я сую его в рюкзак, между футболок и носков с трусами, и продолжаю забивать косяк. Готти ложится и закрывает рукой глаза.

Я чувствую, как что-то накатывает на меня, словно лимон, который я мну, пахнет слаще всех, кровать, на которой я лежу, самая мягкая, и слова песни Дяди Убивца, которую мы слушаем, это чистое дерьмо от всей души, и темнота обнимает меня, наполняет мое сердце и держит его, легонько сжимая. Я постукиваю косяк, уплотняя траву для лучшей тяги – тук-тук-тук, – и вдруг сознаю, что не хочу легкой и скучной жизни. Я хочу убегать от закона, чтобы сердце заходилось от страха. Хочу ебаться так, словно сегодня моя последняя ночь на земле. Хочу видеть страх в глазах людей и есть свой собственный страх. Я хочу жить опасной жизнью, на грани бытия.

Я постукиваю косяк, и это тук-тук-тук накладывается на бух-бух-бух моего сердца, которое накладывается на бам-бам-бам музыки, и все вокруг меня пульсирует, типа, вот-вот-вот она, жизнь. Я замечаю, что Готти уже спит, и в кои-то веки на меня нисходит блаженный покой, и я засыпаю под песню Дяди Убивца.

Будни едока

Прошлой ночью грохнули этого брателлу из ЮК, Дэниела Росса, посреди тусы в Скале на Кингс-кроссе.

Вообще-то, как говорит Готти, это случилось сегодня ранним утром, в воскресенье, около четырех утра, в самый разгар веселья, один брателла из Квартала Д подходит к Дэниелу, достает ствол и стреляет ему в голову. Затем стрелок сливается с кричащей толпой и по-тихому линяет. Это фактически первое, что я слышу, проснувшись на койке на хате у мамы Готти: йо, Снупз, ты ж не спишь? Слуш, чего…

Готти встал раньше, и он рассказывает мне об этом в деталях, пока по окну стучит дождь. Это случилось часов, типа, пять назад. Готти говорит, кто это сделал, птушта он его знает, и это не секрет. Говорит об этом так, словно взволнован не сильнее, чем футбольным матчем или сплетней о знаменитости.

Все сегодня говорят об этом на районе. Я захожу за дурью к дяде Т, и он с порога говорит мне об этом, а когда я сижу на кухне и забиваю косяк, он то же самое трындит по телефону разным людям: слыхал, как эйти пацаны с балкона поступили с одним типом вчера на тусе? Я те грю, пацанва озверела, раста, повторяет он. Может, он так об этом говорит потому, что не хочет, чтобы это стало нормой для него, пусть даже это не первый раз, когда кого-то убивают на районе, кого-то, кто жил рядом с тобой, – я сам не раз видел этого брателлу, когда жил у дяди Т. Но весь этот базар о том, что братва озверела… Чушь. Для меня это первый признак старости, когда ты начинаешь выпадать в осадок от того, что происходит, и загоняться об этом, или типа того. Никто не звереет. Просто все как всегда. Это Южный Килли. Таким он был и есть, и будет. Братва у него в крови, а район – в их крови.

Я набираю Готти. Он говорит, я у Пучка, ты придешь? И я ему, ага, затем бычкую косяк в пепельнице, хотя там еще нормально осталось, и ухожу.

Когда я прихожу на хату, дождь кончается, и Пучок говорит, что хочет пойти, достать дивидишек. Мы идем к Килбернскому большаку, а в лужах мелькают перевернутые части неба, деревьев и кварталов. Пучок, Типок, Готти, Мэйзи и я. От шмоток несет травой. Улицы сдобрены городской грязью и дождем. Мэйзи говорит, вах, не верится, что они грохнули этого типа, Дэниела, посреди тусы, прикиньте, а Пучок говорит, эти чуваки шутить не будут. Башку чпок, говорит Типок, и все фыркают и смеются, а Пучок говорит, несерьезные вы люди, и всасывает воздух.

Килбернская большая дорога – это магазы с курятиной, парикмахерские, банки, угловой магаз, на крыльце которого побираются торчки вроде Шейкса с сыном. Два поколения торчков, оба выглядят стариками, такими заморенными, что видно через дорогу, и когда мы проходим мимо, Шейкс говорит, йо, Готти, не будет огоньку? Готти говорит, не сейчас, но я помню. Лотки с дешевыми фруктами перед магазом впитывают дорожную вонь. Феды под прикрытием, в трениках «Нью-баланс», узких джинсах и толстовках «Супердрай» неожиданно хватают кого-то и достают браслеты и рации. Толкачи китайских DVD шифруются, словно просто ждут автобус. «Джей-ди-спортс» и «Фут-локер», где вся братва носит «Эйр-максы» и треники, офис денежных переводов «Вестерн-юнион» с ямайским и польским флагами в витрине. Маникюрные салоны. Мэйзи и Пучок останавливаются у витрины и глазеют на какую-то цыпочку, которой делают ногти, и Мэйзи такой, вах, она ваще огнь, а Пучок говорит, сейчас доделает ногти и выйдет, брат, у нее ХСГ, и он заливается смехом, точно мультяшка. Я говорю, что за ХСГ? Хуесосные губки, старик, а те чо? Аргос, Макдаки, большой Праймарк, где люди смотрят футболки за два фунта, потом бросают на пол, и никто не подбирает их. Уличный рынок, где продают сетчатые майки и солнечные очки, и бананы, хотя лето уже прошло, и снова заряжает дождь, жалящий всем лица, и кругом опять сыро и серо. Мельницы для травы и фальшивые треники «Ральф-лорен», и благовонные палочки, и фальшивые цепочки, от которых зеленеет кожа, если носить их дольше недели.

Мы засекаем толкачей китайских DVD, повторяющих, дивиди, дивиди, прямо перед Аргосом. Мы вырываем у них из рук стопки DVD, срываем наплечные сумки, и я вижу, что Пучок присвоил уже две, а когда один брателла хочет вернуть свою, Пучок нависает над ним, и тот сдувается, а Пучок отчаливает своей вихляющей походкой. Я загоняю одного брателлу с телкой в книжный магаз и прямо там, в отделе письменных принадлежностей, срываю сумку у него с плеча. Телка лезет на рожон, и к нам подходит охранник и говорит, пожалуйста, не здесь. Я беру сумку и ухожу. На улице все толкачи DVD сгрудились у автобусной остановки, прижимая к себе свои сумки и глядя на нас, а сами что-то рамсят вполголоса на языке, которого никто из нас не знает. Каждому досталась стопка DVD или сумка, и мы возвращаемся на район.

Мы идем к Пучку, и они с Типком идут в спальню и принимаются сортировать DVD. Мы с Готти делаем эти скоки просто от скуки, то есть это же сраные DVD, это не серьезный движ, ничего такого. Но Пучок вошел в азарт и давай раскладывать их по темам, поясняя, что у него столько порнушек, что можно купить, самое меньшее, десять доз дури у Криса или дяди Т, поскольку они берут по три порнушки за дурь на десять фунтов. Другая братва на районе тоже будет брать DVD по три шишки за каждый, особенно если это новинки и не экранки, когда картинка скачет и снизу мелькают чьи-то бошки. По-любому, у нас теперь есть что смотреть.