Габриэль Коста – Долина золотоискателей (страница 54)
Грегори оглядывается на пустое поместье, в которое постучался хаос, потом скользит взглядом по силуэту Патриции – и дает Алтею команду изо всех сил. Сегодня нужно обогнать ветер. И саму судьбу.
– Пошел!
В этой скачке Грегори с грустью вспоминает Рея. Вряд ли есть еще на свете такие кони, как этот. В него будто вселился дух долины, истинной свободы и непокорности. Он скакал так быстро, что становилось одновременно дурно и хорошо. Алтей прекрасный конь, но ему никогда не сравниться с Реем. Грегори осознает это, пока они поднимают пыль по дороге. Лошадь Патриции отставала футов на сто. Грегори не решается гнать Алтея в аллюре, боясь, что его ноги не готовы к таким перегрузкам. Но Алтей мчится, как может, и от топота его копыт хлопковые коробочки отваливаются и взлетают ввысь, напоминая морскую пену на восточном побережье. Море… Грегори нравились северные штаты, нравилось жить у океана. Правда никто и никогда его не спрашивал.
Коттон-Таун кажется незнакомым – и враждебным. Грегори то и дело ловит долгие, настороженные, а то и полные ненависти взгляды. Неудивительно: рыжий чужак, перемазанный пеплом, кровью и грязью, на чужом коне, а за ним –
Он спешивается на два дома раньше, чтобы Алтея не заметили, и жестом велит Патриции сделать то же самое.
– Как и договаривались. Ты идешь к восточному окну, а я зайду в дом и… пообщаюсь с семьей.
Наверное, она видит, как яростно он сжимает челюсть, поэтому просит:
– Грегори, не заходи далеко…
Поздно. Каждый зашел за свою черту.
Грегори быстро шагает к дому, не без удивления отмечая, что там свет горит. Керосиновая лампа стоит прямо у окна. Зрелище печальное: все побито, измазано краской, кое-где валяется яичная скорлупа. Грегори нетрудно представить, какая злоба переполняет сейчас сердце отца – униженного, проигравшего все. Переступать этот порог опасно. Шансов вернуться целым и невредимым мало. Но колебаться нельзя. И очень хочется посмотреть подонкам в глаза.
Патриция, пригнувшись, уже обходит дом сбоку. Не стоило брать ее. Не стоило. Грегори какое-то время наблюдает за ней, а потом аккуратно срывает со своей шеи ключ и тоже подбирается к окну, стараясь дышать через раз.
– Ты точно идиот. Осел – и то умнее тебя. – Это голос Перри. Он, конечно, не самый умный парень в Штатах, но поумнее братьев. – В подвале порох, на чердаке порох, даже тут порох! Да мы живем на пороховой бочке. А ты вздумал зажечь лампу? Может, мне сразу выстрелить тебе в лоб?
– Себе выстрели в лоб, умник. Ничего не видно. Писать сложно, – отвечает кто-то еще. – И так половину букв не помню, а теперь еще и не вижу. Надоело!
– Сиди и пиши. Времени немного.
А вот уже этот голос легко узнать из тысячи… Отец. Значит, они все дома. Ждут, пока горожане разорвут друг друга, а сами строят очередные козни.
Ноги дрожат, руки дрожат, а язык прилип к нёбу. Страшно. Впрочем, неудивительно. Грегори распрямляется и, решившись, быстро вставляет ключ в дверь.
Заветный щелчок, шаг вперед и хлопок двери. Самое неловкое и безрассудное появление дома. В комнате полумрак, но хорошо видно, что отец и братья потрясены.
– Грегори?!
– Собственной персоной! – кричит он, решив нападать первым. Удивительно… но голос даже не дрогнул. Душа дрожит, а тело слушается. – Я здесь по одной причине. Хочу узнать, когда ты молился за упокой мамы?
Грегори бьет сразу в цель. Мама священна, даже после смерти. Ее потеря оставила шрам на сердце каждого в семье: она была милосердна, щедра и много-много улыбалась, будто в противовес отцу, который дома из торгаша превращался в черную молчаливую тучу. Она сглаживала углы и понимала каждого из сыновей, втайне надеясь родить дочь. Почти втайне… она всегда жаловалась на отсутствие помощницы.
Кто-то из братьев подскакивает, но отец жестом велит им успокоиться. Прекрасно. Грегори тем временем пытается разглядеть, какого черта они тут делают и зачем им так много бумаги. Или у него окончательно поехала крыша, или пришла долгожданная смелость, но он зажигает керосиновую лампу своими спичками и видит… Письма. Десятки писем лежат на столе. Разве у отца так много друзей? Да был ли вообще хоть один? Братья переглядываются и все же садятся. На столе и револьверы. Одна пуля – точно для Грегори. Скосив глаза, он замечает макушку Патриции в дальнем окне. Что ж. У него есть свидетель. Пора действовать.
– Как ты мог так поступить с семьей Дюран? Ты обещал, что покинешь город, когда пройдут скачки! – кричит, он, вот только отец в его года уже не обращает внимания на крики детей. – Рей был всем для Франческо, а ты погубил их! Ты гнался за чужими деньгами, устраивая это мерзкое пари! И посмотри, во что это вылилось!
– Напомню, Грегори, ты потерял брата, – сухо обрывает отец. – Я потерял сына.
– Колтон умер по своей вине! Он пытался опрокинуть Франческо хлыстом! Не нужно изображать скорбь, тебе плевать на Колтона, как и на каждого из нас! – Грегори сжимает кулаки. – И ты глупец, раз думаешь, что Дюраны отдадут тебе землю!
– Жаль, рабы не такие смышленые… – Отец словно обращается и ни к нему. – Может, и правда не стоит давать им свободу? Не смогли довести дело до конца.
Кровь стынет в жилах. Неужели это все-таки правда? Он планировал взорвать поместье, со всеми людьми в доме? С рабами, с Дюранами, с ним – родным сыном… Неужели у этого человека не осталось ничего святого?
Нет. Ничего. И неожиданно страх окончательно уходит. Что ж, отец не образумится и не раскается ни при каких обстоятельствах. Слова бессильны.
Отец берет в руки револьвер, но не поднимает, не наводит на Грегори. Лишь дает понять: «Живым не уйдешь». Ловушка захлопнулась. И плевать. Отчего-то совершенно плевать. Грегори мог потерять всех тех, кто теперь ему дорог, все то, что стало домом. Потерять из-за тех, с кем даже не чувствует родства. Риды – пламя, которому суждено сжигать все на пути. И сам Грегори – не исключение. Не просто так он чувствует себя грязным, не просто так задохнулся от боли, когда Франческо заподозрил его в предательстве. Жаль, сдери с него скальп, прополощи, – чище не станет. И в голове одна мысль: «Матушка, неужели, умирая, ты видела такую судьбу для нашей семьи? Как же мне поступить?»
– Ты собирался убить и меня тоже? – впустую спрашивает он. – Ведь я…
– Грегори, ты отброс, – прерывает Перри. – Ты отброс! Омерзительный предатель, худший из Ридов. Матушка бы не пережила такого поступка!
– Я…
Но грудь пронзает боль. И пусть Грегори знал, что он изгой. Знал, что они напомнят. Вот только ему есть что ответить:
– Перри, поясню специально для тебя. Предал я вас, потому что вы, каждый из вас – подонки, каких нужно еще поискать в Америке! – Наконец получается глубоко вздохнуть. – Да, вы правы. Я – отброс. Предал свой род, свою семью. Но лучше я сохраню чистую совесть, чем получу все деньги мира ценой чужой боли. – Грегори смотрит отцу прямо в глаза. – Я не святой, нет. Я отвечу перед Богом, когда придет время. А перед кем будете держать слово вы, я не знаю. Ублюдки.
– Что ты сказал? – ревет Перри.
– Не важно, не обращайте внимания, мальчики. – Отец все так же хладнокровен. Это впечатляет. Ведь кожа Грегори покрылась испариной от ужаса. Он окончательно осознал все. Что было и что будет. С семьей. С городом. Со всеми.
Истинные приоритеты каждого, кто оказался втянут в этот ад, просты. Для Ридов – золото, для горожан – золото, для мистера Дюрана – золото, для Джейдена – золото, для Хантера – золото, для Патриции – золото, а для Франческо – долина. Все это время он защищал свой мир… от каждого? У него нет друзей, нет союзников, все ослепли в желании легкой наживы. Золота. И, черт возьми, Грегори бы отдал все это чертово золото, лишь бы переломить ход событий. Но это не в его власти. И этого было бы недостаточно, чтобы спасти волю Франческо, волю Рея. Она еще живет. Она спрятана в долине – может, лежит на дне того небольшого горного озера, сокрытого от глаз людей? Но ведь и его разнесут на куски, в желании найти самородки.
От гнева руки дрожат, мысли путаются. Вот что наделал отец, что наделали братья. Они без сожаления разрушают чей-то маленький мир.
В грудь Грегори впиваются крюки и тянут в разные стороны.
– Ты всегда был другим, Грегори, – снова тихо заговаривает отец. – Наверное… ты унаследовал слишком много от своей матери. Доброта, что красит женщину, превратила тебя в червяка и слюнтяя. Ты святоша. Никто из нас не пожалел, что ты ушел, никто даже не заметил. И знай. Настанет день – и Дюраны, если переживут, конечно, эту ночь, тоже пошлют тебя куда подальше. Ты потерянный мальчишка. У тебя никогда не будет дома.
Грегори открывает рот и резко закрывает. Значит, у отца настолько все схвачено? Подкупленные рабы успели доложить, насколько дорога Грегори стала эта чужая семья? Вот только… пророчество почему-то совсем не ранит. Грегори ждет, что его захлестнет море боли, но… нет. Тишина. А уж его слова про дом… да о чем он? Грегори никогда и не знал значения слова «дом». Сидя в телеге, этого не познаешь.