Габриэль Коста – Долина золотоискателей (страница 42)
– Жаль, что темно… – Я не поворачиваюсь к Грегори, но боковым зрением замечаю, как он вздрогнул. Слушает. – Мы идем как раз к тому месту, где Патриция нашла золото. Мне интересно, почему мы столько времени не могли найти почти ничего, а тут раз, и несколько самородков вымыло…
– Мы можем с утра оставить коней в безопасном месте и проверить, – предлагает Грегори. Тон у него ровный, мирный. Я все больше склоняюсь к мысли, что он просто устал, а я навыдумывал себе всякого. – Я сегодня слишком наработался, набегался, напереживался, чтобы лазить в ледяной воде ночью.
– Я не говорил, что золото было в воде, – с удивлением подмечаю я и слышу смешок. Алтей наконец-то поравнялся с Реем, и великий Грегори изъявил желание скоротать путь за разговором.
– Я вижу, ты совершенно не знаком с добычей золота? – Он самодовольно улыбается, давая мне понять, что так оно и есть.
Отец никогда не рассказывал подробностей, а я не спрашивал и делал, что говорят. Вдруг Патриция нашла самородки потому, что
– Молчание сочту согласием. Золото добывают в основном из горных пород или промывкой большого количества грунта. Там много деталей, которых я тоже не знаю. Уровень его залегания, механизмы… Однако вряд ли твоя сестра размахивала киркой и часами выбивала золото.
– Возможно, моя сестра просто не знает, что такое кирка. – Я усмехаюсь. От таких вещей Патриция далека, как я от швейной иглы. – Я все еще питаю надежду, что она нашла первый и последний самородок. Я молю небеса об этом.
– Почему? Разве трудиться на ранчо намного проще, чем добывать золото? – Грегори искренне удивлен. – Насколько я понимаю, ранчо и долина считаются одним целым и годами принадлежат вашей семье? Даже десятая часть заработка с богатого месторождения золота сделает твою жизнь беззаботной, Франческо. Сможешь растить лошадей не для скачек или армии, а ради удовольствия, не нужны будут бесконечные поля и рабский труд. Просто лежи в кровати и потягивай бурбон.
– Так вся жизнь пройдет от похмелья к похмелью, Грегори. – Я качаю головой и замечаю впереди столб, который мы с Джейденом вбили, обозначая путь к реке. – Долина – не только место для заработка. Это дом, а овощи, хлопок, все прочее – то, чем занимался мой отец, мой дед и то, чем буду заниматься я. Никто и не говорил, что вести ранчо просто, но наслаждение, с которым я просто гуляю здесь, дыша воздухом, слушая звуки природы… Оно ни с чем не сравнимо. Такого не будет ни в одном месте. Золото уничтожит все. Оно, как пламя, пожирает души людей и все, что им дорого. Убийства, кражи, раздоры – вот что такое золото. И уже нет никакого покоя и наслаждения, лишь вечный страх, что кончится рудник, река иссохнет или какой-нибудь бандит прирежет тебя в постели. Этот страх…
– Но ты же сам боишься потерять ранчо! Что будет, если вы не уплатите аренду? Что тогда? Золото не спасение?
– Я лучше возьму у государства ссуду и буду работать в три раза усердней. – Наши взгляды сталкиваются. – Ни ты, ни я не сталкивались с золотом лицом к лицу. Но посмотри на наших отцов. У них разные цели, мораль, а золота они хотят одинаково. Разве это не ужасно? Оно по щелчку пальцев поставило наших отцов рядом.
– Думаешь твой отец способен на… все то, что ты рассказываешь? – шепчет Грегори. Наконец-то он хоть немного похож на прежнего себя.
– Не хочу проверять. Лучше раз отказаться от соблазна, чем всю жизнь кормить грех, – закрывая тему, киваю вперед. – Разве то, что ты видишь, не прекрасно? Скажи мне, Грегори, золото или что-либо на земле способно сравниться с этим?
– Франческо…
В его глазах загорается восторг. Оказалось, что любоваться тем, кто восхищается твоей землей, не менее приятно, чем восхищаться самому. Я и раньше замечал, как Грегори нет-нет, да засмотрится вдаль, забыв обо всем. Он вообще имел привычку выпадать из реальности и отрешенно смотреть куда-то ввысь – не зря в мыслях я сравнивал его птицей, которая ни на что не променяет крылья и свободу. И вот однажды ночью птица села не ветвь дерева и больше никуда улетать не захотела. Лишь иногда она расправляла крылья и летела над ранчо, разглядывая каждый камушек. Такой Грегори нравился мне намного больше: живой и трепещущий перед природой. Может, позже я наберусь храбрости и узнаю, какая муха укусила его днем, а пока… пока лучше дать этой птице полетать вдоволь. Я направляю Рея чуть ближе к Алтею и сам смотрю вперед.
Цепь гор ночью кажется мне сухой рукой старухи, которая своими пальцами тянется к алмазной россыпи звезд, освещающих мою долину. Они в безопасности, на достаточном расстоянии от разрушающей все на своем пути жадности. Жаль, мою землю не спасти так же. Собрать бы все золото, каждое зернышко, и спрятать так далеко, так высоко, чтобы ни одна светлая душа не почернела от греха.
Река – росчерк кисти художника, которая ведет иссиня-черной краской вдоль подножия гор. Я полной грудью вдыхаю влажный, наполненный цветочным ароматом воздух. Время от времени я и прежде приезжал к реке, чтобы в одиночестве насладиться единением с природой.
– Не позволю…
Я медленно поворачиваюсь к Грегори. Этот шепот сорвался с его губ.
Есть слова, которые, независимо от того, насколько громко их сказали, обескураживают. Они громом и ураганом врезаются в уши, от них кружится голова. Клянусь, я, тот, кого молотом с лошади не сбить, чуть не навернулся с Рея. Грегори вкладывал в это простое обещание всего себя. У слов есть своя магия, их сила, вес меняется от того, кто и когда их произносит. Умиротворение на лице Грегори вновь сменяется маской злости и отчаяния. Он словно летит против шквального ветра, чувствуя: вот-вот крылья переломятся и перья разнесет по округе. Такие резкие перемены его настроения – от детской безмятежности к мрачной серьезности – и прежде иногда поражали, иногда пугали. А сейчас в груди теплой волной разливается волна надежды. От нее немеют конечности, даже пальцы дрожат. Того и гляди, вожжи выпадут из рук. Позора не оберешься.
– Я сделаю все, чтобы семье Ридов не досталось и клочка вашей земли. Я еще не представляю, на что готов пойти, но посмотрим, как им понравится испытать их же оружие на себе. – Он улыбается. И это жестокая улыбка.
Я надеюсь, это шутка. Всем сердцем верю в это.
– Они уже стреляли в Рея. Ставки высоки. Но они еще не знают, на что может пойти человек, которому почти нечего терять, – шепчет он.
– Грегори… у тебя всегда есть ты сам. – Я улыбаюсь, пока мы мирно приближаемся к реке и подножию гор. – Даже если у тебя нет места, даже если ты ощущаешь себя бродягой, которому нечего терять… Это не так. Ты самое большое сокровище для самого себя. Не стоит говорить такие вещи.
– Свобода выбора, Франческо, намного больше, чем ты можешь себе представить.
От его слов я захлебываюсь возмущением. Как это я не понимаю, что значит свобода? Немыслимо! Это бред и крайне оскорбительно.
– Ну все, надул губы, будто ребенок. Я говорю о
– Сомневаюсь, Грегори. – Я не смотрю на него. И не подозреваю, что секунду спустя упаду вниз с вершины мнимого величия и разобью колени.
– Я говорю о смерти, Франческо. – Он улыбается так, будто рассуждает всего-то о теплом ужине перед камином. – Вот. По лицу вижу, ты уже понял, что ошибался.
Почему он говорит такие страшные вещи?
– Да. Хорошо… ты прав. О таком я не думал, потому что…
– Боишься, это логично.
Мы все ближе подходим к реке, и я взываю к природе, чтобы она заглушила слова Грегори. Я знаю: они станут для меня болезненным потрясением. Откровением. Они станут для меня всем.
– Мы, Франческо, не выбираем жизнь. Не задумывался об этом? Ты рождаешься и… потом осознаешь себя, как нечто мыслящее. А что же ты можешь выбрать, Франческо? Ты можешь выбрать смерть. В смерти больше свободы, чем в жизни.
Я открываю рот, чтобы возразить, но Грегори быстро качает головой.
– Нет. Я не говорю, что можно избежать смерти человеческой. Я не про жизнь загробную. Я говорю, что иногда мы
Его слова эхом ужаса звенят в моей голове, пронзают все естество. Я уже задумывался о чем-то похожем. Как ни беги, как ни прячься, мы все рано или поздно умрем. Умру и я, и Грегори, и Рей, моя семья, их дети, внуки. Клен, посаженный моим дедом на холме в долине, и лес у подножия, каждое животное и каждое дерево. Я поднимаю глаза к горам, реке. Они не живые, но и горы разрушатся, и река рано или поздно иссохнет. Да, значительно позже, чем уйду я, но все же. А взгляд скользит дальше, ввысь. Неужели и солнце? Звезды? Луна? Разве может погибнуть что-то такое невероятное, как небо? Раз – и утро больше никогда не настанет. Выбирает ли оно, когда и как умереть?
Свободнее ли выбор Грегори, чем выбор неба?
Я не знаю, как взбираться вверх по узкой тропинке, по которой и козлы прыгать боятся. От тяжелых мыслей я, кажется, не в силах сдвинуться с места.
Мне страшно умирать, потому что есть ради чего жить или потому что я не знаю, ради чего действительно готов отдать жизнь? Неужели Грегори думал об этом с вечера? Почему он вообще задумался об этом?