Габриэль Коста – Долина золотоискателей (страница 24)

– Ай! Франческо! Больно же! Как дела?! – Грегори отдергивает ладонь.

Стоит взять еще пару уроков арифметики. Одно рыжее недоразумение ведь рассказывало, что оно – шестой сын в семье. А я насчитал только шесть Ридов! Грегори с отцом не было. Честно, удивлен, что забыл о его невыносимом величестве. Он, как правильно, не дает о себе забыть ни на секунду. Вчера, пока Грегори где-то гулял, я то и дело оглядывался в поисках его глупой веснушчатой физиономии. Патриция только вздыхала и закатывала глаза, потешаясь надо мной, но учитывая подавленное настроение Грегори при нашем расставании, его пропажа меня невольно встревожила. К вещам, которые раздражают тебя из-за дня в день, привыкаешь, и их исчезновение порой злит еще больше. И вот я прищемил ему руку. Считаю, он, заслужил это за свой чересчур довольный вид. Церковь! Воскресенье! Утро!

Я прикрываю глаза на невероятно долгую секунду. Церковь дурманит меня своим запахом, зыбкой тишиной и спокойствием. Среди сотен прихожан я ведь чужой, я не отношусь ко всем этим помпезным обрядам так серьезно, я вообще часто не понимаю, как отношусь к Богу. Разве вера – не ответственность, которую мы сами взваливаем себе на плечи? И кто же тогда не дает мне встать и уйти? Я открываю глаза, полный вопросов без ответов.

– Грегори, а ты…

«…веруешь ревностно, как подобает?» Но я не договариваю.

Возвращаю взгляд к алтарю, потом смотрю на остальных Ридов. Нет. Едва ли. Грегори другой, не удивлюсь, если он так же далек от Бога, как от своей семьи.

Пламя свеч золотит его лицо, окутывает тенями, блестит в глазах. Веснушки подобны восковым слезам все тех же свечей. Я неожиданно замечаю, что на голове Грегори нет кепи. Я почту за честь, если помог ему перестать стесняться самого себя. Волосы вихрящимися, пламенеющими потоками обрамляют его лицо. Правильно матушка говорила, есть люди, сияющие и без солнечного света. Правда… можно вспомнить и Икара, вместе с крыльями получившего от отца погибель. Внутренний свет Грегори – благо или проклятие? Согреет или сожжет дотла?

– Ты чего не с братьями и отцом? – шепчу я. Никто на нас не смотрит, никому мы не интересны, и все же, все же… все же не хочется мешать Богу.

Улыбка остается на лице Грегори, а вот брови задумчиво приподнимаются.

– А когда это я был с ними? Лучше посижу с тобой.

И правда… В голове звенит пустота. Между нами повисает тишина, но в ней нет неловкости.

– Не люблю церкви. У меня очень-очень много вопросов к Богу и один из них – его желание слушать нас с утра. – Грегори широко зевает, прикрывая рот рукой.

– Да. Слишком рано.

– Открою тебе страшный секрет. – Он смотрит по сторонам, комично изображая опаску. А ведь нас от всех этих праведников будто отделяет стена, мы можем шептаться, о чем вздумается. – Мой отец ходит сюда, чтобы строить из себя святошу. Нет, он правда верит, но не настолько, чтобы сидеть тут три часа. – Почему-то я не удивлен. – Братья примерно такие же. – Голос Грегори почти незаметно срывается, словно у него в горле комок. – Мать верила.

– Моя тоже.

Как же между нами много общего. Он прежде не рассказывал о матери ничего конкретного. Хотел бы я посмотреть на женщину, которая родила целых шесть мальчиков. А еще интересно… посещают ли голову Грегори вопросы о бессмертии души? Страх ошибиться в своем пренебрежении к церковным таинствам и вечно молить о прощении в чистилище? Эта грань – между «верить в Бога» и «прилежно таскаться в церковь ранним утром, чтобы эту веру доказать» – всегда меня смущала.

Я краем глаза смотрю на Грегори, а его взор обращен вперед, к алтарной статуе Христа. Она и впрямь завораживает. Вот только почему-то я готов биться об заклад, не о Боге сейчас думает Грегори. Я знаю его всего ничего, однако с легкостью замечаю, как серые, словно осеннее небо, глаза становятся бездной, полной грусти. Обычно он такой, когда разговор заходит о семье. Что не так сейчас, Грегори?

– Устал я от всего, Франческо… – шепчет он. Такое ощущение, что он не ко мне обращается, а к статуе. – Хотя разве может человек, вставший раньше солнца, чувствовать себя по-другому?

Мне кажется, я кожей, всем нутром чувствую, как ему хочется оторвать взгляд от алтаря, но Грегори терпит неудачу.

– Франческо, во мне нет сил двигаться. Я останусь в этом городе живой или мертвый, но с места уже не двинусь. Никогда.

– Грегори… – Я шумно сглатываю, и, кажется, вся церковь слышит это. – Я тоже устал. Много работы, много обязанностей, много мыслей. Церковь – место куда люди приходят поговорить не только с Богом, но и с самим собой. Я чем-то похож на… – В глотке замирает фраза «на твоего отца», не хочу быть похожим на мистера Рида. – Во мне, наверное, не так много веры, как должно быть. Зато сегодня я впервые здесь не одинок. Спасибо, что ты сел со мной.

И вот я сказал это! Как вообще у меня хватило духу? Но ведь это правда. После предложения мистера Рида я не нахожу себе места. Кичусь, задираю нос к небу, поступаю необдуманно – а на самом деле меня пожирает страх за свою долину, будущее и семью. И пора признать: я почему-то успокаиваюсь рядом с Грегори, слушая его простые слова, что сквозят тоской. Я правда рад, что он здесь.

– Итак, начнем, – громко объявляет священник.

Господи, прошу. Дай пережить эти три часа и не уснуть.

– Сегодня мы поговорим о стяжательстве и алчности. Десятая заповедь гласит: «Не желай дома ближнего твоего; не желай жены ближнего твоего, ни раба его, ни рабыни его, ни вола его, ни осла его, ничего, что у ближнего твоего».

Сложно мне слушать про алчность, когда вся наша семья раз за разом промывает ил в реке, ища золото. Читать такие проповеди в местах, где кого-то уже ослепил золотой блеск, – пустая трата времени и сотрясание воздуха. И вообще, я думаю…

– О, если Господь мой спаситель, то почему я сижу здесь и слушаю то, чего слушать не хочу?

Я смотрю на Грегори и с удивлением понимаю: он злится, и куда сильнее, чем я. После давней ссоры он почти не позволял себя даже в шутку хмурить брови, а сейчас сидит и плюется словами, словно какой-то туземец – ядовитыми дротиками. А целился он непонятно в кого. В священника? В Библию? В Бога?

– Они все – лицемерные мерзавцы, слушают заветы, которым не следуют. – Слова Грегори – эхо моих мыслей. – Думаю, просто замаливают грехи, страшась кары. Трусы. Почему половина не может просто встать и сказать: «Да, я – вор, насильник, стяжатель»? Это хотя бы честное покаяние… Ведь быть щедрым и милосердным – не про людей.

Мне уже по-настоящему страшно. Никто на моей памяти так откровенно не богохульствовал прямо в церкви. Отец не позволяет нам вслух усомниться в Писании даже дома, впрочем, не запрещая колебаться в мыслях. А вот за такие рассуждения я бы уже получил по губам, а то и хуже! Порку! И тут мне становится ясно: если я сел сюда, чтобы подремать пару часов под размеренный монолог священника, то Грегори прячется от взора Бога. Да и уши верующих отвалились бы, услышь они его слова.

Но стоит признать: в его речах Грегори немало смысла. Неужели Бог и правда нуждается в нашем постоянном внимании? Не думаю. Нуждаемся лишь мы сами, а вот Всевышнему не нужно ничего. Он есть отражение всего и вся в каждой бесконечной секунде. Это нам вечно хочется падать на колени и просить, просить, просить прощения за необдуманные, часто жестокие поступки. А Грегори? Будет ли он молить о помощи, прощении, милости того, о ком так говорит? А что сейчас ответить мне, виноват ли я в том, что согласен с горькой отповедью? Черт его знает. Этот поход в церковь, видимо, будет богат на вопросы без ответа. Спасибо, Грегори!

– Раз ты в таких неладах с Богом, зачем пришел сюда? – Я задаю вопрос, хотя, думаю, уже знаю ответ. – Понимаю, так… принято, у нас, например, это еще и дань традициям. Моя мать верила, отец очень ее любил, и этими походами мы чтим ее память. Иногда мне кажется, что я предам ее, если однажды не приду на службу со своей семьей. Так почему здесь ты?

– Потому что Колтон сказал, что Патриция придет.

Лицо Грегори наконец-то смягчается, и я уже не так сильно опасаюсь, что он убьет священника, разнесет статую и подожжет Библию. Но ответ никак не вяжется с тем, что я спрашивал. При чем тут моя сестра? Однако Грегори не заставляет меня долго теряться в догадках.

– Я сверну твоему брату шею в ту же секунду, если он обидит мою сестру, – на всякий случай обещаю я.

– Не успеешь… – Он улыбается, но как-то хищно. – Я первый сверну ему шею.

– Рад, что мы сошлись во мнении насчет твоих родственников.

Он лишь качает головой, и я вижу, как ему хочется рассмеяться.

– Ты и на два шага не отойдешь от сестры, пока Колтон крутится где-то неподалеку. А церковь очень популярное место, знаешь ли.

Я задерживаю дыхание. Если быть точным, это Патриция вынудила меня пойти в церковь, но мысль Грегори правильная. Я прожигаю Колтона взглядом.

– Я знал, что ты будешь тут. Но не знал, что выберешь такое интересное место для службы. Приятно удивлен, Франческо.

– Не знаю, я выбрал это место или место выбрало меня. – Этот вопрос настигает меня впервые.

– Мы там, где нам суждено быть, мы делаем то, ради чего появились на свет. Встаем в поток событий, шестеренкой в часах. И рано или поздно наше время наступит.