Габино Иглесиас – Домой приведет тебя дьявол (страница 9)

– Слушай, Би, pо́nle un corcho[50]. Замолчи. Твой рот пробегает милю в минуту. Пусть твой гость скажет мне то, что он собирается мне сказать, а потом мы сможем поговорить обо всех твоих планах потратить эти деньги, которым еще далеко до твоего кармана. Договорились?

Брайан кивнул, будто мои слова отражали самую суть бытия, и направился к дому. Он был хороший парень, но мозг у него работал ненормально из-за всякой дряни, какой он накачивал свое тело. Поймите меня правильно, он был профессиональным наркоманом, но по той единственной причине, что работа его состояла в сидении дома и продаже наркоты таким же людям, как он. Вот почему его возбужденное состояние для меня ничего не значило. Я видел его в возбужденном состоянии и раньше, даже в те времена, когда он еще работал в офисе, и те идеи, которые сводили его с ума в понедельник, оказывались глупостью во вторник, а в среду начисто забывались. Продажа пиратских дивидишек. Доставка товаров на дом. Ремонт старых телевизоров и ДВД-плееров производства «Гудуилл Индастриз»[51] и продажа их хипстерам через интернет-магазин. Он был настоящим кладезем негодных идей. Глупость и наркотики – опасное сочетание, а его как раз заело в таком положении.

Когда мы подошли к дому, я в очередной раз подумал: как странно, что Брайан все еще жив. Свой дом он использовал как штаб-квартиру для всего. И это означало, что он и его подруга Стефани ели, смотрели телевизор, трахались и спали в том же месте, где он продавал дурь, а когда нарикам некуда было пойти и для случаев, когда организм требовал ширнуться, некоторые из них отправлялись в гараж, где было два просторных дивана, и проводили несколько часов в стране теплых снов. А теперь Брайан ждал рождения ребенка. Умные дилеры знали: no se mezcla tu casa con el panal de abejas[52]. В кровати, полной змей, можно спать, пока одна из них не надумает тебя ужалить.

Мы поднялись на три ступеньки к двери и вошли в дом. Последняя порция метамфетамина, выкуренная здесь Брайаном, была разбавлена какой-то дрянью, от которой появлялся запах горящего пластика, пропитанного застойной водой и всякими продуктами для ухода за волосами. Этот запах смешивался с вонью старого ковра, аммиачным смрадом кошачьей мочи и телесным благоуханием.

– Стеф, мы здесь, – сказал Брайан.

Справа от входной двери располагалась маленькая кухня. Стефани была там, доставала что-то из холодильника, который являл собой тонкий желтый прямоугольник, извлеченный из машины времени, прилетевшей из 70-х годов. Она закрыла дверь холодильника и улыбнулась нам. Она была обворожительной женщиной. Буйная грива светло-каштановых волос всегда обрамляла ее лицо, такую гладкую белую кожу, как у нее, можно было увидеть разве что в кино. А теперь, на девятом месяце беременности, она светилась, как брюхатый ангел.

На Стефани было синее платье для беременных, а ее огромные груди настойчиво пробирались к шее. Даже в таком расплывшемся состоянии она была сексуальна. Каждый раз, когда я ее видел, мне в голову приходила одна мысль: она могла бы заниматься чем угодно, ездить по миру. Я знал, что она умна, но все в ее нынешнем положении говорило о той разновидности разума, которая исчезает, когда приходит время принимать решения. По крайней мере, она была достаточно умна, чтобы оставаться на расстоянии от метамфетамина, который так нравился ее сожителю. И все же я не мог вообразить для нее яркое, счастливое будущее, а это вызывало у меня ощущение, будто кто-то сует палец в мои все еще кровоточащие раны.

– Привет, – сказал я Стеф. Она ответила еще одной улыбкой, которая напомнила мне Мелису, и в груди у меня кто-то заворочал десятком ножей. Перед моим мысленным взором возникла беременная Мелиса. Она была брюхатая и великолепная, ела начос[53], говорила, что наша малютка появится на свет, выдыхая огонь – следствие острых приправ, поглощаемых ее беременной матерью. Бывали трудные дни и ночи, когда ей никак не удавалось устроиться поудобней, и тогда она ходила в туалет по двадцать раз в сутки, но почти не жаловалась. Некоторые люди рождаются, чтобы стать родителем, и она была из таких. Я снова вернулся мыслями к Стеф, а стесненность в груди вызвала у меня мысли о пустотах, заполняющихся той разновидностью боли, что со временем превращается в бетон, который никогда уже не впустит туда ничего другого.

– Как поживаешь, Марио? Давно тебя не видела, – сказала она.

Я знаю, что людям, которые задают такой вопрос, обычно наплевать на тебя. Такие вопросы есть часть того, что люди называют «социальные контакты». Но в случае со Стефани что-то в ее глазах говорило, что ей не все равно, и если ты начнешь рассказывать ей печальную историю, она будет тебя слушать. Я оценил тот факт, что она не упомянула очевидного и не спросила, «как я держусь». Если Брайан говорил ей о той работе, что он поручал мне, то ей это было либо все равно, либо она считала, что ее положение будущей матери младенца, родившегося от наркомана, исключает осуждение других.

– Я в порядке, – солгал я, потому что лгать всегда проще, чем говорить правду. – Пришел узнать, стоит ли предложение Би моих усилий, ты меня понимаешь, надеюсь.

– Если все так, как он мне говорил, то оно стоит того, чтобы приложить все силы. Это может стать последней глупостью, какую нам придется сделать. – Она положила правую руку на свой раздувшийся живот, и я подумал о существе, которое у нее там, внутри, – плавает себе в теплой, уютной жидкости, уловленное в мире между миров, не подозревающее о говношоу, в котором он или она окажется.

Я посмотрел на лицо Стефани. По нему по-прежнему блуждала улыбка, но если раньше она светилась, то теперь этот свет потускнел, а ее улыбка свидетельствовала о сердитых призраках, которых она с трудом сдерживала на цепях в подвале своей жизни. Такое делает с человеком жизнь, наполненная дурными решениями. Ее вид что-то сделал с моим сердцем, и мне пришлось отвернуться, и потому я уставился на микроволновку, стоявшую на кухонном столе. Столешница была уставлена бутылками. Посередине большой красной коробки было крупными белыми буквами напечатано ТАЙРЕКС. А рядом – пузырек с аспирином без торговой марки. А еще оранжевый рецептурный пузырек с каким-то белым веществом внутри. Еще там стояла большая бутыль с надписью «ПРЕНАТАЛ 1» на этикетке с изображением розовой женщины. У женщины были розовые волосы, ниспадавшие на половину лица, а руками она поддерживала выступающий живот. И она вроде была похожа на Стефани. «Пренатал» Мелиса тоже принимала, но тот был в коричневой бутылке, и еще спереди было написано МУЛЬТИ + DHA. По этим признакам я их и распознавал. А что такое DHA[54], так и не узнал…

Брайан похлопал меня по плечу, мотнул головой в сторону и продолжил путь вглубь дома. Я еще раз улыбнулся Стефани, шлепнул ладонью по дверной раме на прощание и последовал за Брайаном в вонючее нутро дома.

Мы дошли до конца входного коридора и повернули направо – в общую комнату. Тут всегда царил кавардак, но Брайан явно предварительно очистил диван, чтобы ждавшему нас боязливому на вид человеку было где сидеть.

Человек этот был коротышкой и сидел на краешке дивана, сплетя пальцы рук. Он поднял голову, его глаза стрельнули в Брайана, потом в меня, потом опять в Брайана. Он словно в любую секунду был готов прыгнуть кому-нибудь на лицо или броситься в любую доступную дыру наутек, как напуганный кот. У него были коротко подстриженные волосы и бегающие черные глаза над носом, сломанным раза два и оставленным заживать естественным способом. Его смуглая кожа была не такой темной, как у меня, а это означало, что в нем, по сравнению со мной, больше испанской и меньше африканской крови. Руки и шея у него были покрыты татуировками, часть которых были лишь чуточку темнее, чем его кожа.

– Хуанка, это Марио, – сказал Брайан.

Хуанка (что было, как я предположил, сокращением от Хуан Карлос) кивнул мне, но не встал и не протянул руку. Он тут же опустил глаза в прежнее положение. Брайан остался стоять, предложил нам выпить что-нибудь. Мы оба отрицательно покачали головами.

Несколько секунд мы все молчали. Я огляделся в этой гнетущей тишине. Жалкий коричневый диван. Несколько коробок в углу, их стенки и уголки утратили прежнюю форму. Грязный бежевый ковер со странными пятнами повсюду. У всего то коричневый, то серый оттенок. Палитра нищеты.

Когда тишина слишком затянулась, Брайан шарахнул по ней молотком.

– Ну, в общем, слушайте. Я думаю, пора нам всем перейти к делу, так?

Я кивнул. Хуанка отреагировал таким же образом. Брайан продолжил.

– Хуанка знает несколько маршрутов из Мексики, которыми пользуются перевозчики льда. Они приезжают в огромных, полных жидкого льда грузовиках из Хуареса, они осуществляют поставки в Хьюстон или Даллас и уезжают назад с мешками, полными денег. Так делают свои дела большие картели в наши дни. А он знает, когда и где. Так я говорю?

Хуанка остановил свой взгляд на мне. Его глаза говорили, что он доверяет мне не больше, чем я доверяю докторам. Эта вера была взаимной.

– ¿Quiе́n es este güey, Brian?[55] – Имя в его исполнении прозвучало как Брейан.

Хуанка понятия не имел, кто я. Он сидел на заплесневелом, провонявшем диване Брайана, предположительно готовый поделиться информацией о куче денег с каким-то гребаным, дерганым гринго и человеком, которого он видит в первый раз.