Отняли мою голубку, дали ворона взамен.
«Где ты, чистая, святая?» – так я плакал день за днём.
Я пишу стихи рукою, но душа их не творит,
Не браните, коль в печати появлюсь я с мусорком.
Враги
Вкруг меня со злобой змеи извиваются, шипят,
Мне желают только горя, днём и ночью копят яд.
Мало им, что мрак повсюду, счастья нет, покоя нет –
Заслонить хотят от взора даже самый жалкий свет.
Ниже слов они последних, низок ум их, низок взгляд…
О плохом во мне трезвонят, про хорошее – молчат.
Всё постыло, нет надежды… Об одном прошу друзей:
Не давать врагам глумиться над могилою моей.
Жизнь большой душе не в радость, всё на миг в ней, не на век,
За неё цепляться может только мелкий человек.
И болезни, и преграды с ясным встречу я лицом,
Ну а то, что сердцу тяжко, посчитаю пустяком!
Иль в сиротской доле мало испытать пришлось невзгод?
Кто растил меня с любовью? Только ты, родной народ.
Вечерняя дума
Керосина в лампе мало, пахнет гарью, меркнет свет;
Льются мысли на бумагу, тесно в сердце – места нет.
Я скриплю пером поспешно, каждым мигом дорожу,
На бумаге след корявый сам никак не разгляжу.
Я пишу, не ставя точек, я доверился перу,
Всё равно своё писанье завтра утром разберу.
Но недолго мне трудиться: огонёк в последний раз
Ярко вспыхнул на мгновенье, заметался и погас.
Что мне делать? Обступает темнота со всех сторон,
И лежу я на постели, в размышленья погружён.
Предаюсь я разным думам, нелегки мне думы те.
Старой лампе со слезами говорю я в темноте:
– Ах, какое счастье, если б не зажглась ты никогда!
Если б мне не встать с постели вплоть до Страшного суда!
Юноши
Есть юноши, гордо хранящие важную позу,
Они в саду жизни одну лишь увидели розу;
Не различили гнетущего, грозного мира угрозу,
И, «уг» опустив, в ней увидели только лишь розу;
Не разглядели большую дубинку судьбы или розгу,
И, «г» опустив, увидели в розге лишь розу.
Иду своим путём
Ты хочешь в меру сил своих добро творить народу,
Но душат грязною уздой твой ум, твою свободу:
Что делать, дескать, век такой, такое время ныне!
Уж ты по-нашему живи, смири свою гордыню!
Я презираю бренный мир и век его мгновенный.
Смириться – это тяжкий грех перед душой нетленной.
Я устремляюсь в высоту, в безмерность, в бесконечность,
К бессмертной, вечной красоте, в сияющую вечность!
Я вечно юным быть хочу, рождая радость всюду.
Пусть гаснет солнце в небесах, я новым солнцем буду!
Теченье времени по мне привыкнут люди мерить.
Любой из них свои часы по мне сумеет сверить.
Дитя в раю
Я – в раю. Меня ласкает, нежит гурия одна.
Но рыдаю безутешно: ведь не мать моя она!
Мне игрушки бросил ангел, сада райского жилец.
Не беру, рыдаю горько: ведь и он не мой отец!
Пора, вспоминаемая с грустью
Коль наскучит жизнь Иблису[50], он припоминает рай,
Ну а я, когда устану, вижу детства дальний край.
Чище, чем тысячезвонный, быстрый ключ, была душа,
И была, как лист зелёный, жизнь свежа и хороша!
Всё легко и лучезарно, и печали не гнетут, 
