Фёдор Козвонин – Матрёшка (страница 9)
Таисья зашлась в голос рёвом, капитан встал со своего места, подошёл к ней и погладил по плечу:
– Уж извини, что заставляю рану бередить. Я сам, хотя и всякого на службе видал, но от того, что в доме том произошло, волосы дыбом встают. Но надо всё вспомнить и рассказать. Соберись, пожалуйста.
Таисья глубоко вздохнула, расправила плечи и села, будто проглотила аршин.
– Я сейчас же всё доскажу. Всё, как было.
Капитан вернулся на место и продолжил записывать за ней вслед.
– Вздёрнули ребятёнка в той петле под потолок, а у него волосики такие льняные, нежные. И глазки-то открытые, стеклянные! Но грудь шевелится, дышит. Живой ещё, знать. А под головушку-то таз большой подтащили. И тут я приметила в углу лукошко с морошкой, а рядом киянка валяется… Я как заворожённая сижу и не могу глаз оторвать. Вся застыла, онемела. А Гуська, значит, верёвку-то к ножке буфета привязала и с буфета же нож достаёт. И деловито так, примеряясь, к дитятке и – раз по шее справа, два – по шее слева. Уверенно так, глубоко. Кровь-то так и хлынула! Алая, струёй ровной – и в таз! Сначала сильно лилось, пульсировало, потом ослабло и с каждым разом напор слабел – знать, жизня-то выходила, сердечко слабело. А я всё смотрю и дышать боюсь! Что делать? Одной с ними не сладить, так я бегом во двор, за Ефимычем.
– «Ефимыч» – это Трофим Ефимович Истобенов, дворник?
– Да, о нем я толкую. Я к нему – так и так, бежим скорей, ребёнка зарезали! Он топор схватил, хотел дверь рубить, да ключ-то у меня есть – до уплотнения весь дом моим был! Мы с ним дверь открыли, а там уже все кишочки и печёнки из ребёнка вынули – как порося разложили… Бабка нас первая увидела – почернела, охнула и на четвереньках поползла под печку. Гуська, знать, меня одну углядела – зашипела, с полу нож схватила, чичи свои вылупила, и тут только заметила Ефимыча с топором. И как заверещит! Бросила в нас кошель с грибами – они во все стороны разлетелись, а сама – в окно!
«Значит, она купила грибов…» – Деницынцу стало трудно дышать, к горлу подкатил комок: он сначала побледнел, а потом побагровел, но никто этого не заметил. Все внимательно слушали Морозову:
– Мы подпечье задвинули сундуком, веник в углу перевернули и Ефимыч остался бабку сторожить, а я уж к вам. Чай, поймали Гуську? – в глазах Таисьи ужас перемешался с надеждой.
– Поймали. На речном вокзале в очереди за билетом. Спокойная стояла, рассудительная. Словно не женщина жизни лишила ребёнка, а лисица курёнка задавила… Как таких земля-то носит? Спасибо вам, товарищ Морозова, за бдительность. Вот теперь тут вот распишитесь… Да. «С моих слов записано верно, мною прочитано»… Можете быть свободны! Но всё равно будьте начеку, если к дому начнёт проявлять интерес мужчина лет сорока.
Таисья вышла из кабинета, в котором остались одни чекисты. Авроров закурил папиросу.
– Погреб мы уже раскопали – там целое кладбище. Судя по всему, одиннадцать детей там похоронены – черепов нашли одиннадцать, а бедренных костей почему-то только двадцать… А этот мальчишка, получается, двенадцатый.
– И как теперь их личность установить?
– А никак. Всё это мы освидетельствовали, зафиксировали и тут же во дворе под вязом похоронили в общей могиле. Там как нарочно нужник копали и яма подходящая была.
– Но ведь надо родителей найти …
– Надо. В другое время так бы и сделали. Но не теперь. Ты понимаешь, что будет, если подробности в народ пойдут? «Людоеды в городе!» Это же паника, а время сейчас и без того чёрное.
– Так может и к лучшему? От положения на фронте внимание отвлечётся…
– Знаешь, фронт далеко, а людоеды тут! Нельзя огласки допустить, нельзя. Этих дьяволиц в каземате держат и они там о своих подвигах точно не распространятся. Поэтому осудят их за спекуляцию. А когда до Ухтпечлага доберутся, так в бараке наш брат и шепнёт кому надо, как на самом деле было. Кара людоедов не минует.
– Наверное, так… Но мне всё равно кажется, что родителей погибших нужно оповестить. Мы как будто это преступление покрываем.
– Знаешь, вот сейчас всем советским людям приходится тяжело – много горя выпало на нашу долю. Никто не рад, все на пределе. Но даже в таких условиях можно жить, если в душе у человека остаётся хотя бы малая надежда, если теплится хоть самый тусклый уголёк. Теперь представь, каково придётся родителям детей, которые в том проклятом подвале сгинули? Такая весть и в мирное время хребет переломит. Может, пусть лучше думают, что их ребятишки на фронт сбежали и просто письма не доходят?
– Наверное, так…
– К сожалению, пока что нашу правду приходится защищать такой вот неправдой. Ещё не наступил момент для истины… И рапорт о походе на шкляевский «аэродром» можете не писать. Нашёлся тот участковый – два часа назад из сельсовета звонили. Он сразу после разговора с Попывановым за малиной пошёл на Фёдоровскую гору у Песегово и там табельное потерял. Два дня по кустам и буеракам шукал – похудел, почернел, зарос. Вернулся лохматый, расхристанный, речь человеческую почти забыл – одно что радостно мычит. Поэтому можете быть свободными.
В кабинет вбежал озадаченный Зарницын.
– Ребята, вот новая сводка: «Наши оставили район Калача-на-Дону. Несмотря на упорное сопротивление, отступаем», – он ещё раз перечитал полоску бумаги у себя в руке. – Братцы, это что же получается? Дорога на Сталинград для вермахта открыта?
У Степана почему-то очень зачесалась правая голень, как будто натирала небрежно замотанная портянка. Руки как-то сами собой опустились.
1985. Что для завтра сделал я?
Михаил Елизаров. «Библиотекарь».
24.04.85. Среда. Вечер.
Бутылка лимонада «Буратино» выскользнула из рук и разлетелась ликующими осколками по тротуару. Прохожие не обращали внимания, как будто ничего и не произошло: радостно-пузырящуюся, ароматную и ощерившуюся битым стеклом лужу кто-то обходил по проезжей части, кто-то – ступая на газон, а иные, самые длинноногие, просто перешагивали. Пустяки, дело-то житейское. Нам не привыкать. Осколки ждали дворника, который ещё неизвестно когда объявится.
«…а Гришка Попыванов шабашить пошёл на рампу – за червонец разгружать вагоны с рубероидом!».
Шура Рохлин двинул на танцы в ДК «Космос», ведь в этом году такой головокружительный апрель! Радостный весенний воздух бередит душу и беспокоит сердце – разливается по венам беспокойным предчувствием и взрывается внутри невысказанным ликованием. Томительно захватывает дух неминучим гибельным восторгом!
Девчонки наконец-то скинули модные безразмерные всеобъемлюще-повсеместные спортивные куртки и болоньевые плащи по щиколотку с сапогами-луноходами и нарядились кто в олимпийки, кто в ветровки, кто в мамин реглан, кто в джинсы, кто в брюки, кто в юбки выше колена. Кто-то в туфлях-лодочках, кто-то в кроссовках, а кто и в сапогах старшей сестры. Намного завлекательней рулона рубероида, который Гришка на шабашке за десятку обнимает! И пусть сегодня погода пасмурная и серая, но тем лучше – тем томительнее ожидание момента, когда распустятся набухающие почки и природа заявит о себе во весь голос и в полный рост!
Шура посмотрел на стену ДК, на мозаику. Там одинокий космонавт в скафандре отчаянно тянется к небу, к тайнам мироздания. Он – сам разум! Но над космонавтом, гораздо ближе к небесным телам, уже на границе стратосферы, фигуры обнявшихся мужчины и женщины. Они – любовь! Значит, любовь выше разума. В этот вечер понять аллегорию можно было только так. И никак иначе.
Из окон «Космоса» громыхали «Золотая лестница», «Крыша дома твоего»45, «Трава у дома»46, потом кто-то вызывал капитана Африку47, затем спели про прекрасное далёко48, а когда заиграла «Шизгара!»49, то Шура ощутил такое самозабвенное упоение моментом, что захотел остаться в нём навсегда. Радостные, открытые лица с глазами, полными посконного, настоящего счастья закрутились искрящимся хороводом, магической каруселью, душистым водоворотом, исполненным фурора смерчем, радостным ураганом! Кто-то подпевал то, что пели, а кто-то – то, что слышал, но всё это сливалось в поток, в единый мыслящий и счастливый живой организм. В дружный муравейник, в шумный улей, где каждый радуется друг другу, готов поддержать и подставить плечо: не из корысти, карьеры, лицемерия или похоти, а из-за самого факта сосуществования. Рохлин оказался в самом центре этого циклона, в сжимающейся вековечной спирали…
Домурлыкала своё голландская гитара и окна закрылись. Еле заметная тень, принесённая лёгким ветерком с востока, накрыла танцплощадку. Стало прохладнее. Толпа застыла в вечернем сумраке, кое-где освещаемом еле видным грязно-охренным светом ночного фонаря.
В этот же момент со стороны улицы Пугачёва раздался свист и в сторону танцплощадки мерным шагом двинулась шеренга одинаково одетых крепких молодых парней:
«Не носите джинсы «Levi`s»
В них **** Анжелу Дэвис!
Вы носите джинсы «Lee»
В них Анжелу не ****!»
«Филейские, мать их, курву…» С противоположной стороны, из дворов улицы Левитана, молча вышли и рассыпались в такую же цепь такие же одинаковые, но другим обычаем, крепыши: