Фёдор Козвонин – Матрёшка (страница 8)

– А то! Не просто так слонов слоняю по перрону. Но я о помощи попросить хочу, чтоб ты вместе со мной эту идею выдвинул. Если вдвоём, то больше хода делу будут.

– Но это же твоя инициатива. Я тут при чём?

– При том, что я тогда не один буду, а с тобой – оба два! Считай – коллектив, а против коллектива не попрёшь!

– Ну, хорошо. Но я только в углу стоять буду и головой кивать, чтобы потом одного тебя по партсобраниям таскали. Или если инициативу найдут несвоевременной.

– Не, не найдут! Я слыхал, что немцы весной создали специальную организацию… Как-то называется… Вроде: «Дирижабль»41. И как раз для того, чтоб готовить и засылать нам агентов, чтоб теракты совершать и всяких сепаратистов готовить. Но запутались, формалисты буквоедские, разобраться не могут, кому она у них подчиняется – гестапо42, Абверу или РСХА43. Но у нас тебе – не там! Поэтому я и говорю, чтоб это была и не госбезопасность, и не армия, а что-то отдельное. Чтоб только Ставка решала.

– То есть ты не сам придумал, а вражескую идею адаптировал?

– Можно и так сказать.

– Ну и хорошо. Так даже лучше, сошлёмся на зарубежный опыт, – Деницын улыбнулся, когда заметил, как вздрогнул товарищ. – Шучу. Сейчас загляну тогда с тобой в управление, поддержу.

VIII.

Товарищи вышли из лесополосы и остановили проезжавший по трассе грузовичок «Студебекер», который вёз брёвна для строительства нового крыла пищеблока коломенского завода. Шофер был один в кабине и, разглядев кубари в петлицах Степана, с радостью согласился подбросить путников куда угодно. Хотел отвезти и даже прямо к бывшему особняку купца Булычёва, в котором после Революции поселились чекисты, но Степан и Игорь попросили высадить их не доезжая двух кварталов – на перекрёстке Коммунистической и Карла Маркса. Шофёр пожал плечами и поехал.

Степан глядел в окно на пробегавшую мимо дорогу и думал, что если он сегодня не проводил Августу, то это вовсе и не плохо. Тут навязываться не стоит – она женщина самостоятельная и сильная, сама решит, когда время подходящее придёт. Вот если она завтра пирогов с грибами испечёт, то он сразу её в кино пригласит, чётко обозначив намерения. Как раз в «Боевом киносборнике № 12» два очень удачных эпизода. Хотя, конечно, в первом подростков играют актёры чуть не тридцатилетние, но играют хорошо, с душой. А второй, говорят, про такую же женщину, вроде Авы – которая посреди всей этой войны с ребёнком на руках находит в себе силы стоять прямо.

Такие фильмы посмотришь и поймёшь, что кино действительно важнейшее из искусств – на нужный лад направляет. А если взрыв какой покажут, то даже ещё лучше – у барышни есть возможность испуганно ойкнуть, а кавалер имеет возможность подставить могучее плечо. И всё благообразно. Но при этом однозначно.

Спустя четверть часа чекисты добрались до чугунной ограды, отделявшей оживлённую улицу от глубокого оврага, бывшего когда-то руслом реки Засоры. Река давным-давно высохла и овраг, густо зарастая рябиной и сиренью, ждал, когда до него дойдут хозяйские руки. Пару лет назад архитекторы планировали развернуть здесь бурную деятельность и разбить цветущий бульвар. Но пока планы оставались только акварельными эскизами, лежащими в толстой папке в нижнем ящике письменного стола строительно-монтажного управления номер один при народном комиссариате боеприпасов.

Чекисты распрощались с водителем и пошли вверх по Коммунистической. У дома номер восемнадцать Степан остановился. Игорь, прошедший вперёд несколько шагов, удивлённо обернулся:

– И чо ты тут шоперишься?

– Да так чего-то вспомнилось… – Степан внимательно оглядел окна дома, будто заглядывая внутрь. – Я сюда в девятнадцатом году бегал, когда ребёнком был. Всё хотел на Блюхера посмотреть.

– А он что тут делал? Я тогда совсем карапуз был, мне не до пустяков было – орать бы пошире, да в пелёнки фурить, чтоб мамка не скучала.

– Блюхера тогда прислали командовать обороной от наступающих белогвардейцев. Он тут почти всё лето прожил. До тех пор, пока не стало понятно, что угроза для города миновала.

– Это когда Чапаев под Уфой реку Белую форсировал? Я у Фурманова в книжке читал.

– Ага… Я тебе скажу, что по своей малолетней несознательности я очень огорчился – так хотелось пострелять по золотопогонникам из маузера, а лучше из «Максима». И чтоб меня обязательно ранили, а потом бы лично начдив повесил на грудь медаль или даже орден…

– Знаешь, на самом деле хорошо, что твои мечты не сбылись – четыре года назад доподлинно выяснили, что Блюхер японским шпионом оказался! Сейчас бы тебе солоно пришлось, – Игорь на всякий случай огляделся по сторонам.

– Да в любом случае хорошо, что контру за двести вёрст от Вятки развернули, а потом разбили наголову!

– Конечно, хорошо! Кстати, подумалось… Не помнишь, кто сказал, что история повторяется дважды? Энгельс?

– Вроде, Гегель44…

– Ну, в любом случае, человек был не глупый. Может, и в этот раз повторится, а? Забуксует фашист в чернозёме, а там и на попятный? Ведь ни монголы, ни французы, ни «белые» сюда не дошли!

– Так тогда история должна не дважды повториться, а четыре!

– Так дважды два – как раз четыре!

– Твои б слова… – Степан несильно толкнул Игоря кулаком в плечо. Тот деланно оступился и осел.

– Слушай, а я тут шутку слышал про наше управление. Рассказать?

– Валяй, пока дорогу не перешли.

– « – Какой дом на Вятке самый высокий?

– Бывший дом Булычева! Из его подвалов Магадан видать!»

Теперь по сторонам огляделся Степан:

– Ты шире ори, так больше дадут!

– А я – что?

– А ничего! Доедешь – узнаешь!

На проходной Степана и Игоря окрикнул проходивший мимо бравый усач Зарницын:

– Мужики, слыхали – нет?

– Чего слыхали-то? – Степану показалось, что Игорь побледнел.

– Да людоедку взяли – детей резала и пироги из них пекла. Сейчас свидетельницу допрашивать будут – айда!

Степан и Игорь вошли в кабинет, где за массивным столом, обитым зелёным сукном, лицом к ним сидел капитан госбезопасности Авроров – заслуженный человек с добрым, открытым и простоватым лицом. Сапоги он носил «гармошкой», как дореволюционный приказчик. Этакий рохля добродушный. Но подчинённые знали, что кубари ему достались не просто так и второго такого профессионала – поискать. Он умел любого расположить к себе и по-свойски, ненавязчиво дознаться до самого сокровенного. Свидетельница, миниатюрная женщина неопределённого возраста в платочке на голове, сидела на стуле спиной к вошедшим.

Авроров кивнул вошедшим к правой стене, вдоль которой стояли венские стулья и одно кресло-савонарола. Начался допрос.

– Значит, дорогая моя Таисья Морозова, расскажи как дело было по порядку.

– Ой, да как такое по порядку-то… До сих пор ведь руки дрожат – чай, не каждый день такие страсти.

– А ты представь, что это ты мне не события своей жизни рассказываешь, а будто это в кино случилось или на театре.

– В театре такое покажи, так все зрители попадают… Но я попробую. Так вот, значит, прорвало в больнице трубу. Нас всех через это домой отпустили пораньше – так-то я до вечера должна была на службе быть. До обеда ещё я вернулась и разморило меня – заснула.

Степан сглотнул, левая ладонь крепко сжала деревянный подлокотник кресла. Сердце Деницына обмерло, будто заледенелой рукавицей ухватили воробышка.

Авроров как бы в задумчивости почесал указательным пальцем подбородок:

– Получается, Абатурова и Клюкина думали, что они одни в доме?

– Выходит, что так. Никогда ещё не бывало, чтоб я из гошпиталя раньше приходила. Позже – эт запросто, но чтоб раньше – ни-ни. Но не в том главна-то штука!

Я, значится, на подушке ворочаюсь и сквозь сон слышу голос тоненький: «Тетенька, не надо! Не надо, тётенька!» Сперва подумала, что приснилось. На другой бок повернулась уже, но за стеной будто что-то по полу потащили. И любопытство меня взяло. Опять же вы в тот раз велели в оба глаза глядеть и тут же доложить, коль мужик какой начнёт отираться. Встала я, значит, глаза протёрла и на цыпочках-то пошла.

Авроров прервал Морозову:

– А как часто к ней ходили дети?

– Дети-то? Часто. И приятели её детишек забегали, и по делу торговому захаживали: кто мамкин платок на муку, кто брошку на сальце… – у Таисьи затрепетали плечи, она скуксилась и заплакала, вытирая слезы и прикрывая лицо краем платка. – А тут тебе, выходит, сразу и брошка, тут тебе и сальце. И мамка вовек не сыщет…

– Ну что ты, милая, не плачь. Всё равно слезами уже не поможешь. Помнишь, мы договорились, что театр?

– Ой… – она всхлипнула. – Ладно. Я к двери-то подошла – слышу, что-то там происходит. Я к скважине замочной-то прильнула и вижу. На койке лежит мальчишка и будто спит. Гадюка-то, Абатурова то есть, шторы завесила и со своей мамкой давай ребятёнка-то раздевать. Рубашонку стянули, штанишки сняли, хохочут, ухмыляются, ведьмы! Смеются, лапают его везде, «краник» теребят… Я думаю – ух, греховодницы, чего захотели! Но вышло хуже.

Она замолчала, уставилась в пол и закусила край платка. Вздохнула. Авроров не торопил. Спустя полминуты Морозова продолжила.

– А ребятёнок-то вялый весь, словно ватный… Они ему ножки верёвкой связали, да в петлю на потолке продели через крюк, на котором люстра крепится. Бабка-то держит, а Гуська тянет. Что за затеи такие, думаю? Мне и страшно, и волнительно стало… Грех-то какой!