Фусако Сигэнобу – Шестнадцать надгробий. Воспоминания самых жестоких террористок «Японской Красной Армии» (страница 16)

Но вообще именно это стало для меня шоком. Я поняла, что я живу только ради того, чтобы бухать т драться на улицах, ради того, чтобы воровать в магазинах и читать порно. Но я поняла, что это неправильно, что это путь смерти. Поэтому я решила изменить свою жизнь.

В тот же день я нажралась.

Ещё в школьные годы я стала настоящей преступницей в одном сукебане. Мы с девочками вечно ходили с бейсбольными битами и деревянными мечами для кэндо, чтобы избрать прохожих и ломать торговые автоматы со жвачкой.

Мы постоянно были пьяные, отжимали сигареты у прохожих, дрались, любим друг друга иногда прямо в подворотне. Это было очень грязно.

Я отбросила все патриархальные стереотипы, но мне было мало просто драк и водки. Я хотела найти себя.

В университете я решила найти себя основательно. Поэтому записалась сразу на три факультета: литературы, социологии и фармацевтики. На литературном факультете я хотела найти друзей, на социологическом мне хотелось горланить (к тому же парни оттуда угощали всех выпивкой). А фармацевтику я взяла на случай, если мне когда-нибудь придётся работать. К тому же фармацевты тогда имели доступ к наркотикам, а это было мне важно.

Университет сразу же меня разочаровал. Аудитории были переполненные, людей много, лектор читал продолжение школьно программы по бумажке в микрофон. Читал плохо.

Поэтому я сразу же перестала ходить на лекции. У меня пропал энтузиазм насчёт учебы вообще. Я тогда решила, что учиться мне вообще не надо: я и так всё знаю.

Я сосредоточилась на использовании университетской лаборатории в корыстных целях и ещё на митингах и политических сходках, выпивке и сексе. Это и было моё образование.

Потом мне надоел мой нездоровый образ жизни с бесконечным бухлом и перееданием. Я решила вступить в Клуб Вандерфогель. Это было заявлено как клуб любителей горных походов, но на самом деле он был создан для выпивки, как и все подобные клубы.

Мы поехали один раз в горы и страшно нажрались. Потом мы забрели в болото, все извазюкались и с трудом нашли дорогу назад.

Я кочевала с факультета на факультет, из одного клуба в другой. Женский университет Кансай был самой что ни на есть феодальной институцией, где умение лебезить и строить отношения с начальством позволяли отлынивать от любой работы и получать всё даром.

Думаю, вы понимаете теперь, почему к нашим врачам лучше не ходить.

Ещё в университете был кружок под названием «Группа социальных наук», но кружок был такой инертный и бездействующий, что я узнала о нем лишь через полгода после поступления. Там собирались социалисты. Помещения им не давали, а потому сидели они в основном в одном традиционном баре, прямо над которым был незаконный бордель.

Они ели суси, пили сакэ и обсуждали всякое, но в университете им старались не давать слово, так как они вечно призывали к насилиям и убийствам. От них только и слышалось «взорвать», «убить», «революция».

Я в то время предпочитала проводить время в клубе любителей горных путешествий.

Потом один парень оттуда (клуб был смешанный, там были мужики и женщины) пригласил меня на собрание этих алкогольных социалистов. Я удивилась, что такой красивый парень ходит по мутным собраниям, но пошла.

Тогда собрание было расширенным. Какую-то женщину хотели посадить за убийство её мужа-алкаша, но мы этому препятствовали. Люди из туристического клуба, алкогольные социалисты и ещё какая-то шушера собралась в помещении клуба путешественников. Человек шестьдесят нас было. Все кричали лозунги, громко возмущались, сморкались и плевали на пол.

Потом надели хатимаки, взяли бейсбольные биты и пошли на митинг.

По пути мы купили много бутылок сакэ и ещё пиво и виноградное вино, пили всё это. Мой друг-красавчик активно заливал в себя пиво, а я спрашивала, зачем.

Он сказал: «Это я специально пью, чтоб на митинге громче всех орать лозунги».

Орал он и вправду громко.

Мы подрались с полицейским спецназом и сильно его избили.

Мне понравилось. Так я и решила стать социалисткой. Тем более, что ехать в горы чтобы побухать — это извращение, которое мне надоело. Пить в тёплом баре оказалось приятнее.

В Японии тогда существовали две основные конфликтующие левые силы: Коммунистическая партия Японии и Новые левые, которых постоянно обвиняли в антипатриотизме. Были ещё троцкистские и анархистские группы, но они только воняли и клеветали на других, поэтому их я презирала.

Вскоре университет забастовал из-за того, что нам не дали создать самоуправление. В результате мы разгромили и разграбили кабинет ректора. Помимо этого социалисты постоянно ругались друг с другом за право руководить в нашем кружке.

В итоге наступил университетский фестиваль. И на него приехали люди из Социалистического студенческого союза. Они предложили мне возглавить наш алкогольный кружок, а я и согласилась.

Мы, первокурсники, плохо понимали содержание агитации, и в основном просто орали лозунги. Даже листовки мы не читали. Когда я прочитала нашу листовку о совместной борьбе японцев и корейцев и необходимости дружбы с КНДР, то на меня прямо озарение снизошло. Я до этого никогда ни о чем подобном не думала, а читала одну лишь порнуху.

В определённый момент я разругалась со старшекурсниками из кружка. Они были сектанты и вечно ко мне придирались. А я сказала им: идите к чёрту!

Кружок пополнялся новыми людьми. Мы постоянно дрались, били полицейских на демонстрациях и митингах и вообще вели себя буйно.

Ближе к каникулам одна профессорша дала мне почитать «Манифест Коммунистической партии» и ещё что-то. Я стала читать летом.

Тогда я впервые по-настоящему впала в экстаз и не спала сутками, читая и перечитывая и всё пытаясь осмыслить так, чтоб это было оригинально. Я впервые стала читать серьёзную литературу, и она поразила меня. Я поняла, насколько убогой и растительной была моя жизнь до этого.

Я поняла себя и осознала свою внутреннюю идентичность. Я добилась гармонии.

В учебной группе я выучила такие слова, как «буржуазия», «пролетариат» и «классовая борьба», и узнала, что «социалистическая революция» неизбежна.

«Призрак коммунизма бродит по Европе», «История всех существовавших до сих пор обществ — это история классовой борьбы», «Они сами себе могильщики», «Пролетариату нечего терять, кроме своих цепей, но у него есть целый мир», «Пролетарии всего мира, соединяйтесь!»

Я была очарована этими словами. Кроме того, я узнала, что в капиталистическом обществе прибавочный труд эксплуатируется как прибавочная стоимость. Я была полна предвкушения, думая, что благодаря этому знанию марксизма я смогу понять как социальные, так и политические проблемы. Я была убежден, что участие в «классовой борьбе» и проведение «революционных движений» за «социализм» — единственный способ для людей жить по-человечески. Я почувствовала, что наконец-то нашла ответ на страшный вопрос о том, как жить людям, и с тех пор перестала об этом беспокоиться. Таким образом, я смогла участвовать в революционном движении с полузнанием марксизма.

Через некоторое время я присоединилась к Фракции марксистов-ленинцев.

В то время произошёл раскол в «Бунто». Откололись радикальные марксисты-ленинцы и умеренный «Марксистский фронт».

В то время я много читала поэзии Акико Ёсано — она работала на заводе в те годы и воспитывала 11 детей пока муж был на фронте. Она писала очень проникновенные стихи о любви, которые тогда запрещали из-за того, что они подрывают боевой дух.

Ну так о чем я? Да, «Марксистский фронт» выступал против китайских ядерных испытаний и против получения помощи от КНДР, так как это по мнению жалких оппортунистов могло настроить против нас массы. А вот мы были только за!

Вообще я и сейчас считаю, что ядерная война была бы тогда лучшим средством от капитализма.

К тому моменту всё ещё была популярна «теория империализма Нагисы», которая сводилась к тому, что Япония-де стала американской колонией, как и Корея или страны Латинской Америки. Следовательно, целью должна была стать борьба вместе с корейцами против США.

Эта теория появилась после Войны, но к тому времени было ясно, что она не работает. Япония становилась не периферией, а витриной капитализма (пусть и пыльной). Те, кто требовал бороться «как в Третем мире», не понимали ни хрена. Во многом именно эти оппортунисты испортили наши позиции те годы.

Потом в университетах Тюю и Сэнсю произошли кровавые погромы, когда полиция штурмовала корпуса и общаги. Тогда студенты заминировали комнаты, куда потом ворвался ОМОН. Несколько полицаев получили увечья.

Потом были страшные беспорядки, когда мы пытались не пустить атомную американскую подлодку в порт Иокогамы. Были убитые и раненые.

Мы тогда постепенно стали проникаться идеями Мао Цзедуна. Я даже самолично изготовила футболку с надписью «Солнце в нашем сердце — это Мао Цзедун».

Также мы постепенно стали практиковать тренировки по ножевому бою и строевой подготовке. Мы собирались в лесу и учились биться строем при помощи длинных арматурных прутов. Так мы отбивались от полицейских.

Однако в университете мои дела шли очень плохо. Экзамены я едва сдавала, сдавала что-то за взятку, что-то по знакомству, что-то за приготовление конспектов в «льготном» режиме.

Такие результаты были не удивительны, ведь всё свободное от политики время я безостановочно бухала и употребляла наркотики. В том числе я начала «пускать по вене». Я разграбляла университетские запасы и постоянно занимала лабораторию, но все делали вид, что ничего не замечают. Мне сходило с рук моё асоциальное поведение.