Фусако Сигэнобу – Шестнадцать надгробий. Воспоминания самых жестоких террористок «Японской Красной Армии» (страница 15)

Я часто слушала истории о старых временах, что рассказывали старики. И я поняла, что до капитализма было лучше, а потом всё испортилось.

Отец в итоге купил нам жалкий барак, лачугу в кредит под бешеные проценты. Он теперь был должен двум банкам, заводу и всем своим друзьям. Мы жили в трущобе вместе с корейскими рабами, которых правительство вывезло в конце Войны из Кореи.

Трущоба была грязная и вонючая. Ни канализации, ни даже выгребных ям. Корейцы были все грязные, вонючие и ободранные. И нас они ненавидели за то, что японское правительство вывезло их сюда, кило их родственников и бросила в этом чудовищном месте.

Корейские и японские дети постоянно дрались. Мы били друг друга, кидали камнями, одного корейского мальчика избили до инвалидности. Корейцы нас ненавидели.

Вот так я и поняла проблему неравенства.

В апреле 1951 года я поступила в муниципальную начальную школу Йокогамы в Цунасиме. Когда я стала ученицей начальной школы, я узнала, что в обществе существует пропасть между богатыми и бедными, и почувствовала боль в сердце. Это потому, что были одноклассники, которые не могли оплатить школьные экскурсии, школьные обеды и учебники.

Помню, учитель сказал моему однокласснику из очень бедной семьи: «Не ешь ничего в столовой! Ты не платишь за обед! Хочешь есть — плати!».

Когда я поступила в старшие классы, этот мой одноклассник захотел уехать к себе в КНДР, но не смог скопить денег на поездку. Он через какое-то время умер: отравился газом насмерть, совершив тем самым суицид.

А всё от социального неравенства!

Мирные лозунги в те годы были повсюду, но на деле ими пренебрегали. Все мечтали о чинах и мундирах, о том, что мы снова будем воевать.

Испытали водородную бомбу на Бикини. Начались войны в Юго-Восточной Азии.

Но я не хотела войны. Я хотела хорошо жить, вообще не трудясь. Я хотела есть досыта и пить сколько захочется. Сначала лимонад, а потом что покрепче.

Вскоре я пошла в школу для девочек. Школа была старого типа. Это была традиционная школа совершенно феодальной закваски, где учили на «хороших жён и мудрых матерей». Точнее, так это тогда называлось и декларировалось, но на деле было немного иначе.

Девиз школы был «Сюго Сёдзин». Ничего общего к реальности он не имел.

На самом деле мы безостановочно бухали, в том числе на уроках. Мы много занимались спортом: в основном кэндо, карате и, как ни странно, бейсболом. Поэтому у нас у всех были накаченные икры и ляжки. Мы очень много ели. Нас кормили как на убой, заставляли обливаться ледяной водой и отжиматься.

При этом мы бухали, а начальство закрывало на это глаза.

Конечно, у нас были правила: длинные юбки, носки только чёрные, стрижка каре, но это нас не ущемляло, потому что во всем остальном мы ничем себя не стесняли. Мы проносили водку прямо в школу, пили в туалетах, в классных комнатах, даже на уроках.

Моя одноклассница как-то пила сакэ прямо на уроке и уже совсем захмелела. Учитель стал орать, но она сказала ему: «Это моя бутылка! Попробуй отними, урод!».

Он полез драться с ней, получил туфлей по лицу пару раз, но не отстал. В итоге она разбила бутыль о парту и комната пропахла ароматным сакэ. А учитель орал и ругался, а потом все долго обсуждали эту историю, но пришли к выводу, что главное неуважение было выражено сакэ: нельзя пить его холодным из бутылки да ещё в классе. А учитель заслужил, так как был он человек некрасивый и неуважаемый. Он был из разорившейся самурайской семьи, а разорившихся людей при капитализме никто не уважает.

Вообще мы часто дрались со своими учителями. Обычно это бывало на заднем дворе школы после уроков, когда мы все собирались, чтобы играть в бейсбол, драться на мечах для кэндо без защиты, курить и пить пиво.

Учителя тоже пили пиво и курили, тоже играли в бейсбол и дрались, и мы ругались из-за площадки, так как место было мало. Поэтому мы часто сильно дрались с нашими учителями и учительницами. Они били нас, часто швабрами и мётлами, а мы дрались в основном бейсбольными битами. Один раз мы так избили учителя истории, что сломали ему зуб, а он потом пожаловался на нас директору.

Учились мы по большому счету только формально. На уроках мы били баклуши. Оценки ставили за посещаемость и за то, что мы важно сидели и делали вид, что внимательно слушаем.

Мы вышли из школы, не запомнив почти ничего из математики, совсем не зная иностранных языков и почти не зная японских иероглифов. Наши представления об отечественной и мировой истории состояли из разных сказок и исторических анекдотов. Про географию, физику и химию и говорить незачем.

У нас уделяли внимание посещаемости, строгости ношения формы и чинопочитанию внутри школьных стен. В остальном ничего наших учителей не интересовало.

В школе я научилась многим важным вещам: громко ругаться, драться, орать на людей, пить водку и отлынивать от работы. Никогда не забуду родную школу, давшую мне столько для выживания в этом мире.

Школа учила меня списывать, не готовиться, юлить при ответах у доски, жульничать и вообще приучала к мысли, что хитрость может заменить тяжёлый труд. Таково было традиционное японское воспитание.

Я до сих пор испытываю ностальгию по школе.

Ближе к старшим классам родители некоторых учениц стали пытаться приучать их к работе. Одна моя знакомая должна была продавать сладости.

Также отмечу, что рядом была мужская гимназия, и мы общались с мальчиками. У нас и амурные похождения были. У них были те же проблемы. Одного родители хотели заставить разносить газеты, но он соврал им и всё лето воровал чужие велосипеды и клянчил мелочь у прохожих на шумных улицах в Иокогаме. Он делал всё, чтобы не работать.

Летом мы подолгу гуляли с подруга и и мальчиками. Иногда мы гуляли по горам и лесам в пригородах всю ночь до утра. Мы очень боялись, что нам придётся работать, и обсуждали, как сделать так, чтобы не работать.

Лень и комфорт, анашу и сакэ, приятный отдых с друзьями и спортивные игры на воздухе я ценила больше труда и успеха.

Я не была человеком эры капитализма. Ментально я застряла в эпохе Гэнроку.

Я ценила любовь. Мне очень нравилось влюбляться и чувствовать влечение к мальчикам. А ещё я любила дурманить свой разум. В старших классах мы с девочками начали курить в туалете анашу. Учителя не были против.

Иногда я подолгу лежала летом на траве, глядя на голубое небо и проплывающие облака. Зимой я так же лежала дома. Мне нравилось такое времяпрепровождение.

Вскоре я поступила в университет. Родители много работали, чтобы оплатить мне обучение и дать возможность не работать, как я хотела.

В те времена как раз началась знаменитая борьба за неподписание американо-японского договора безопасности. Дзэнгакурен вёл борьбу за аэропорт Ханеда.

Короче, страна бурлила, и мне хотелось принять во всём личное участие.

А вот учиться я совсем не хотела. Несмотря на то, что смогла поступить в университет, я не читала ничего, кроме порнографических романов о жизни гейш, якудза и проституток. Мне было лень читать что-то серьёзное. Я предпочитала читать лишь пену газет (и то я больше всего любила юмористические колонки) и подобные бульварные романчики.

Когда я поступила в университет, то сразу же зазналась, возомнила себя интеллектуалкой и решила, что не буду больше помогать родителям, а буду только жить за их счёт, совсем не трудясь.

Я стала ходить на митинги и интересоваться поэтикой «Повести о Гэндзи». То есть я стала настоящей интеллектуалкой-снобкой.

Повесть интересовала меня как интереснейший взгляд на отношения полов. Я старательно выискивала и находила там указания на пережитки матриархата, существовавшего в древности у народа Ямато, но утраченного с первородной чистотой.

В университете я также узнала, что у меня Базедова болезнь. Я думаю, болезнь началась у меня в средней школе от нездорового образа жизни. При этой болезни ты очень быстро устаёшь.

Мне было тяжело делать домашние задания и ходить на лекции, поэтому я восстала против университетских порядков и стала делать лишь то, что мне нравится. По большей части я проводила время со своими друзьями.

Я не испытывала ненависти к тем школам, что навязывают свои правила, но я ненавидела те, которые подавляют политическую деятельность.

«Почему дзэнгакуреновские студенты не выступают против атомных испытаний?» — спрашивала я, а мне отвечали, что нам не дают помещение под антиядерный клуб. Но в конечном итоге я получила нам помещение, и мы стали собираться для протестов против ядерных испытаний. Постепенно антиядерный клуб трансформировался в литературный кружок. Так часто бывает в Японии.

Ещё, помню, в старшей школе у нас был выпускной бал, куда мы решили позвать мальчиков из соседней гимназии. А то начальство хотело, чтоб девочки танцевали с девочками.

У нас к тому времени были лесбийские отношения среди учениц, и начальство это поощряло, так считало, что они чище, чем отношения с мальчиками. Но мы запротестовали и велели позвать мужиков.

Однажды друг задал мне вопрос, зачем люди живут.

У меня к тому времени ослабло почтение к учителям, а вот любовь к выпивке возросла. Я уже не мечтала стать учительницей в отдаленном районе, но хотела лишь пить пиво и веселиться. Я подумала и сказала: «А на кой чёрт тебе это знать?! Живи да радуйся!».