Фурашов Владимирович – Неповторимая душа (ну о-очень серьёзная юмореска) (страница 3)

– Ваня, но ведь Дрю провозглашал приблизительно то же самое: самолизы превыше всего, – озадачил его учитель. – Кочуй со своими и пользуйся всем.

– Присваивающее хозяйство актуально лишь на первом этапе, – не согласился ученик. – Пока человек слаб. По сути же, закон новины сопряжён с оседлым образом жизни. Что требует выживания всем добрым миром. Преобразуй мир, но так, чтобы сберечь в нём всё истинно людское. А истинно людское – это и природа, что родила нас и живёт с нами в согласии. Вы, Брэм Родольфович, спрашивали конкретику у Дрю. А вот конкретика доброделов: мама-мамалышка, спасая свой выводок от хищника погибла. Но детёныши не пропали. Их спасли случайные путники. А Юна их выходила, как своих собственных. Это и есть момент закона новины.

– Молодец, Ваня, – будто маленького погладил его по голове учитель. – Ребята, – обвёл он взглядом притихший класс, – учёные с Родины близки к разгадке тайны архегонной материи. Когда это случится, станут реальностью не только полёты за пределы Правселенной. Будут корректироваться процессы жизни самих вселенных. А там, где их коллапс неизбежен, доброделы сделают всё возможное, чтобы уцелеть не только самим, но и сохранить мир животных и растений. И лично мне очень хочется, чтобы, когда пробьёт мой час удалиться в мир иной, я знал: благодаря и моему скромному вкладу с вами останется частичка очеловеченного мира.

4

После уроков одиннадцатый «Гэ» и двенадцатый «Бэ» в полных составах прибыли в Объединённый молодёжный комитет, где были назначены слушания по делу «Озеров – Казлау». Здесь должен был решиться вопрос о допуске драчунов к финалу Всеобщинной открытой юношеской олимпиады по гармоничному многоборью. Делегации разместились в просторном зале в ожидании выхода жюри.

Для Ивана положительное разрешение конфликтной ситуации было крайне необходимо, поскольку победитель соревнований награждался, помимо прочего, ещё и поездкой на легендарную Родину. Однако для юноши эта возможность была важна не сама по себе, но потому, что на родине предков проживал знаменитый учёный Павлов. А встреча с ним могла бы помочь в выздоровлении мамы Озерова.

Пауза оказалась недолгой. В точно назначенный срок из служебного входа появилась дисциплинарная комиссия из четверых человек и разместилась на подиуме за столом. Строгого вида председательствующий, известный в недавнем прошлом чемпион по гармоничному декатлону Чин Моран, поздоровался с присутствующими. Он же представил членов жюри и предложил Озерову и Казлау сесть за отдельные столики. После чего предоставил слово секретарю комиссии.

Секретарь, молодая девушка спортивного вида, огласила незамысловатую фабулу инцидента. Наружно канва школьной баталии была изложена объективно. Только нравственная подоплёка происшествия оказалась затушёванной. И Ивану следовало прояснить её. Спокойно и без эксцессов. Однако разбирательство с самого начала пошло не тому руслу.

– Ну, что, Озеров, – произнёс председательствующий по окончании лаконичного доклада, – как бы и что бы там ни было, но инициатор драки вы. Слушаем.

– Я не начинал драку, – встав из-за столика, решительно возразил юноша. – Да, я нанёс Лютасу пощёчину. Но он же обозвал Ракову и не извинялся перед ней. А пощёчина – мера моральной защиты чести женщины. В той ситуации у меня не было иного выбора. И если бы я стерпел, то перестал бы себя уважать.

– Вы же знаете, Озеров, – внушительно проговорил Чин, – что рукоприкладство для добродела – недопустимая вещь. Я уже немало прожил, но не припомню в новейшей истории Общины ничего подобного.

– Зато в истории наших предков, на Родине случалось, что мужчины даже стрелялись, защищая честь женщины, – довольно решительно возразил Иван. – Например, поэт Старинного века Дужкин…

– Что вы себе позволяете?! – резко прервал его глава жюри. – Что за… глупые аналогии? Если вы уж здесь ведёте себя подобным образом…

– А вы себя повели бы по-другому? – перебил его юноша, презрительно сузив глаза.

– Да вы и мне слова не даёте сказать! – возмутился зрелый и уважаемый мужчина.

– Извините, – опомнился юный ответчик. – Я с почтением выслушаю вас, если вы скажете, как мне следовало поступить.

– Ещё чего…, – от подобного нахальства на мгновение потерял дар речи Чин. – Мы здесь собрались, чтобы вас выслушать… Ваше раскаяние…

– Нет проблем! – в искреннем порыве приложил ладонь правой руки к сердцу нарушитель устоев. – Вы только научите: как мне надо было поступить? И я покаюсь! Слово мужчины! Но скажите, что мне надо было делать?

– … Х-хэ, что надо было делать…, – вдруг растерялся Чин Моран.

А в зале наступила тишина. Все затаили дыхание. И перевели вопрошающие взгляды уже на председателя комиссии.

И в этот кризисный момент через открытое окно с улицы донёсся противный визг какой-то тётки, вероятно, воспитывающей непутёвого муженька: «Пресвятые макароны! – верещала она. – Да ты опять благобухаешь после вчерашнего!»

Пока в зале ученики сдержанно и стеснительно хихикали по данному поводу, один из членов комиссии – благообразный седой старичок – выручил начальника. И не одного его.

– А давайте, послушаем этого… как его… Казлау, – предложил старичок.

– Казлау? – где-то даже обрадовано переспросил Моран. – А давайте послушаем Казлау. Присядь, покуда, Озеров. Ненадолго…

И пока «чван-слоняра» важно и грузно выбирался из-за стола, одиннадцатый «Гэ» насторожились в полном составе. Как, разумеется, ещё больше напрягся и Ваня. Они ждали, что непримиримый и твердолобый Лютас сейчас «начнёт валить по полной».

– Меня… того… целую неделю пилили и склоняли, – пропыхтел здоровяк. – Чтоб мы того… Поладили. Короче, я, как нормальный пацан, сёдни попросил прощения у Стоянки. У Раковой. Больше такого не повторится. И нам с Иваном тоже нужно замириться. А комиссию я прошу допустить нас с Иваном до соревнований. Вот.

– Хым, интересно, Казлау… Молодец, – под шелест реакции в зале, не без удивления проговорил Чин. – И что сама Ракова?

– Дык… Она же тут, – мотнул головой в сторону своего класса Лютас.

И лишь сейчас одноклассники Озерова обратили внимание, что в гуще двенадцатого «Бэ» находится и «яблоко раздора» – девочка, оскорблённая грубияном. Она сидела съёжившись, и вся, порозовев от переживаний. Но в последний момент, когда речь зашла о ней, ученица встала, чтобы сказать своё слово.

– Я… Я Стоянка Ракова, – через силу вымолвила она. – Лютас извинился. И я его простила. Прошу мальчишек не наказывать. А Ване – спасибо.

И настроение в зале моментально переменилось. Все обрадовались, загомонили. Озеров и Казлау пожали друг другу руки. А Моран, после пары уточняющих вопросов и под натиском старичка, стал склоняться к условному наказанию драчунов.

Казалось, положительная развязка близка. И вдруг… И вдруг в зале раздался душераздирающий вопль из последнего ряда…

Школьники разом обернулись: то вопил Дрю цу Фер! Его лицо было искажено гримасой злобы и аж посинело от удушья. Он стоял, согнувшись в три погибели, и тело его сотрясала судорога. А из уголка рта свисала слюна.

– Я протестую! – вещал он. – Это противно благородным устоям, граждане добромыслы. Озеров – хулиган и негодяй! Его нельзя допускать к олимпиаде. Его надо… Его надо… дисквалифицировать! Пожизненно!

– Уймитесь. Вы кто, вообще? – попытался урезонить его глава комиссии, едва в тираде недовольного возникла пауза.

– Я Дрю цу Фер. Я самолиз!

– Ну, самолиз… И что? Присутствуете-то вы на правах слушателя, – внушал ему Моран. – Вот и слушайте.

– Я плачу из-за произвола! – опять завизжал инопланетянин. – Видите? У меня слёзы! А наш гений Воздаянов предрекал: «Пусть мир летит в тартарары из-за слезинки ребёнка!»

5

Наступил ранний вечер, когда Иван и Юна входили в подъезд дома, где проживали Озеровы. Юноша и девушка тревожились из-за того, что задержались в молодёжном комитете: ведь в квартире их ждала мама Ивана, Милада Андреевна. Пускай, там она была не вполне одна-одинёшенька, но без самых близких ей было плохо.

Ванина мама тяжело болела. Она увядала на глазах. Врачи, разводя руки, констатировали: традиционная медицина бессильна. Её состояние называлось аблатио компетиум – конкурентное отторжение. Тот случай, когда духовное и телесное начала человека начинают взаимно не ладить друг с другом. И чем более развитым становилось общество, чем властнее люди вторгались в сферы разума и генетики, тем чаще встречалась эта болезнь.

Разумеется, недуг, как и любая другая хворь, возникали на определённой почве. И у Ваниной мамы эта слабость нашлась. Современные женщины всё труднее рожали детей. Но ради Вани Милада Андреевна преодолела все преграды. В том числе и ценой личного здоровья. А ещё она очень любила своего мужа. Ваниного отца. А тот изменил ей. И несколько лет назад ушёл к юной красивой сопернице.

И тогда Милада Андреевна, бесконечно преданная двум мужчинам её судьбы, перестала любить себя. Попустилась собой. Даже смотреть в свою сторону не желала. А в ответ её тело вышло из-под контроля. Оказалось, что путь «туда» – подобен падению в пропасть, а «оттуда» – практически исключался.

«Вы понимаете, – жаловалась женщина лечащему врачу, – эта чёртова плоть пытается помыкать мной! Понимаете? Она исподтишка диктует: «Цепляйся! Борись! Дыши!» Но я сама решаю, что мне делать и как мне быть…»