Фридрих Хеер – Священная Римская империя. История союза европейских государств от зарождения до распада (страница 64)

Г.Р. Хоке замечает, что «художников, живших между 1520 и 1650 гг., как и тех, которые родились между 1880 и 1890 гг., преследовали видения конца всего сущего». Далее он напоминает нам, что уже Леонардо с устрашающей точностью рисовал апокалиптические картины Всемирного потопа и других катаклизмов, связанных с концом света. Есть тревожно-современное полотно Дюрера «Сон», на котором изображено грибовидное облако атомного взрыва. Определенно манерный, почти абстрактный «Всемирный потоп» Рафаэля среди фресок в галерее Ватикана был нарисован до 1520 г. «Создается впечатление, – пишет Хоке, – что люди были не только мучимы тревогой, но и находились в состоянии полного замешательства». Эти страх и непонимание «самым потрясающим образом выражены на лицах проклятых на фреске Микеланджело „Страшный суд“».

Оглядываясь назад на катастрофы и самонанесенные раны Тридцатилетней войны, великий немецкий поэт эпохи барокко Андреас Грифиус писал:

Die Herrlichkeit der Erden Muss Rauch und Asche werden. Was wir fьr ewig schдtzen Wird al sein leichter Traum vergehen. Великолепие нашего земного дома Пылью и пеплом должно стать. То, что мы считаем вечным сокровищем, Проходит, как приятный сон.

Император Рудольф II имел дело с внешним миром – восстаниями, петициями и требованиями, которые давили на него со всех сторон, – следующим образом: он заперся в своем замке в Праге и отказывался обо всем этом слышать. Он был человеком чувствительным, глубоко интересующимся искусством и науками. Процесс распада зашел так далеко и глубоко в Европе, что ему, вполне возможно, приходило в голову, что вся эта бешеная активность в лабиринте, в безвыходных коридорах которого Бог и человек навсегда заперли друг друга, была просто детской забавой. Пассивность не защищала императора от неприятностей. Первой проблемой было начало контрреформации в Нижней Австрии – стране, взбаламученной крестьянскими восстаниями и турецкой угрозой. Когда правитель Нижней Австрии умер, брат императора эрцгерцог Маттиас попытался объединить австрийских Габсбургов в действиях против пассивного императора в Праге. Тринадцатилетняя война с турками завершилась в 1606 г. заключением мирного договора, который оставил последователям императора два венгерских графства Вайцен и Ноград, а туркам – Эрлау и Каницу и военную контрибуцию. Но у этого мира была и позитивная сторона, потому что он означал, что империя и Габсбурги могут пережить последовавшие ужасные годы, так как их руки уже не связаны на востоке турками.

Открытая вражда между императором и его братом – Brudezwist in Habsburg – использовалась в своих целях государствами Венгрии, Австрии и Богемии; они вышли победителями в первую очередь над императором и, как оказалось, над Маттиасом тоже. В 1608 г. венгерские государства избрали Маттиаса своим королем, и в том же году Рудольф уступил ему Моравию. В 1609 г. император был вынужден написать письмо его величества, в котором были сделаны такие далекоидущие уступки богемским государствам, пронизанным протестантизмом, что в них установилась своя собственная власть. В 1611 г., за год до своей смерти, императору пришлось принять коронацию своего брата королем Богемии. Некоторые из его сторонников ожидали от Маттиаса огромного взрыва активности, но он остался на самом деле пленником сословий. За семь лет своего императорского правления (20 января 1612 г. – 20 марта 1619 г.) Маттиас так и не стал эффективным правителем даже своих собственных территорий. В империи ему противостояли и союз протестантских князей, и Католическая лига, возглавляемая большим соперником Вены – герцогом Баварским. Фердинанд во Внутренней Австрии был коронован королем Богемии и признан Венгерским сеймом как король Венгрии при жизни Маттиаса. Этот Фердинанд II, который был императором во время Тридцатилетней войны, помимо прочих насущных проблем в империи и своих собственных наследных владениях, должен был заплатить Филиппу III за признание его королем Богемии, передав испанским Габсбургам возвратное право над семейными владениями на левом берегу Рейна.

Именно испанцы толкнули ослабевших Габсбургов в Праге и Вене в Тридцатилетнюю войну. Прагу этого времени невозможно представить себе без испанской партии и испанизированных чехов. Хуан Борха, назначенный испанским послом при дворе Рудольфа в 1578 г., имел чешскую невестку; его интерес к Восточной Европе был настолько велик, что он поручил Фробену из Базеля напечатать небольшой латино-испано-чешский словарь для испанской колонии в Праге. Он также внимательно наблюдал за императором и сообщал в Мадрид об отсутствии у него решимости, его приступах меланхолии и ночных кошмарах, которые неоднократно заставляли его звать своих камердинеров. В первом поколении испанизированных чехов был Вратислав из Пернштейна, о смерти которого неподалеку от Линца в 1592 г. горевали в Испании, как о смерти испанского гранда. Его прекрасная дочь Поликсена вышла замуж за Вилема из Рожмберка (Розенберга) – главу одного из богатейших домов в Европе, который был представителем Габсбургов в Польше и сам оспаривал польскую корону. Вторым браком Поликсена вышла замуж в 1603 г. за Зденека Войтеха из Лобковиц (Лобковича), который с 1599 г. был канцлером короля Богемии. Лобкович был частым гостем в Италии и Испании и несколько раз выступал в роли особого посланника императора в Мадриде. Его брак выделял его как лидера испанской группы в Богемии, а его замок в Роуднице стал центром испанского культурного, религиозного и политического влияния; его испанская библиотека и по сей день находится в замке.

На заре нового века, казалось, рушились даже самые базовые основы европейского порядка, в то время как император Рудольф чах в Пражском замке. Снова активно зашевелились мысли о возвращении испанского лидирующего положения в доме Габсбургов и о том, что Филипп III – слабый преемник Филиппа II – может стать королем Богемии. К моменту восшествия на Святейший престол папы Климента VIII (1592–1605) даже в Риме были люди, готовые рассматривать испанца в качестве кандидата на императорскую корону. Трое выдающихся послов в Праге – Сан-Клементе, Суньига и Оньяте – отвечали за то, чтобы привести борьбу за империю в исторический мейнстрим XVII в. Гильен де Сан-Клементе, присутствие которого приветствовали испанизированные чехи, стал центром испанской партии в Праге. Когда пришла весть, что он умирает, Мадрид немедленно отправил ему на замену Суньигу. Бальтазар Суньига был опытным дипломатом, который интересовался делами империи в целом. В его круг входили Лобкович, его жена Поликсена, другие представители чешской знати, особенно Карел Лихтенштейн – бывший член Богемского братства, обращенный в католицизм.

В своей решимости спасти Богемию для Испании любой ценой Суньига встал на сторону Маттиаса против Рудольфа (которой был фанатичным противником испанцев). Амброджо Спинола – богатый миланец и доброволец-командующий испанской армии в Нидерландах – даже предложил, чтобы Филипп III объявил себя преемником Рудольфа в Богемии. Суньига создал внутри империи Католическую лигу (в своих отчетах в Мадрид он проводит резкое различие между землями австрийских Габсбургов – Австрией, Богемией, Венгрией – и частями империи, где власть императора была всего лишь номинальной). После восьми лет на своем посту в Праге Суньига вернулся в Мадрид. Как член Государственного совета он вскоре стал важной фигурой в испанской внешней политике. Одной из целей этой политики было превратить Священный союз католических князей в инструмент для продвижения планов Испании в империи. Преемником Суньиги в Праге стал Оньяте, одержимый идеей расширения и укрепления власти Испании, хотя для него у власти Испании было другое лицо, чем для Карла V или даже Филиппа II. Именно Оньяте инициировал диспут по поводу Богемии, который стал непосредственной причиной Тридцатилетней войны.

Рудольф II, вероятно, считал превосходящую мощь Испании и ее союзников серьезной угрозой «своей» Богемии. Эти силовые политики и их подручные – лидеры милитаристской религиозно-политической партии, прекрасно сознающие ее цели, наполняли его самыми худшими предчувствиями. Его реакция на угрозу начала большой войны – первой европейской войны (как справедливо назвали Тридцатилетнюю войну) была аналогична реакции древнеримского императора Адриана, который попытался построить вокруг себя мир, представлявший собой гармонию противоположностей – discordia concors. Как замечает О. Шюрер, Рудольф своей целью ставил «интеллектуально-политическое примирение „несоизмеримого“ в своей империи, находившейся под угрозой». Рудольф знал, что живет в плюралистской Европе (плюралистской по национальности, религии, религиозной конфессии, расе и т. д.), но надеялся, что она может найти преобладающее единство в интеллектуальном примирении всех своих противоположностей.

Прага Рудольфа была во многом аналогом Англии Елизаветы и Парижа Медичи, как написал Шюрер. Но Прага находилась под сильнейшим давлением, так как в Праге собирались все силы «революции» и «контрреволюции» из Рима, Мадрида, Виттенберга, Женевы (город Кальвина), Мюнхена и Вены, готовившиеся к большой битве. Рудольфу было двадцать четыре года, когда он приехал в Прагу; и она стала мила его сердцу. Будучи мечтателем по натуре, он создал там для себя мир искусства, полный тайн, как противоядие от однообразной реальности. В первые годы своей жизни в Праге он еще получал удовольствие от сверкающих празднеств при дворе. В его hofkapelle у него были итальянцы, немцы и знаменитые нидерландцы. Приятная музыка успокаивала и расслабляла императора, который ощущал витающее в воздухе убийство. Живопись тоже была утешением – отсюда и его коллекции полотен Дюрера и Брейгеля, и назначение непристойного художника Джузеппе Арчимбольдо имперским графом. Рудольф привозил в Прагу художников со всей Европы, однако ни одного – из ненавидимой им Испании. Он также собрал у себя многих знаменитых ремесленников, изготовителей медалей, коллекционеров и портретистов и заложил основы нескольких обширных коллекций. У него также была склонность к «чудесам», и он посылал своего придворного художника Савери в Тироль для зарисовок гротескных горных форм. Рудольф хотел, чтобы все чудеса мира были собраны в Праге, чтобы держать на расстоянии страх, смерть и уничтожение.