Фридрих Горенштейн – Под знаком тибетской свастики (страница 43)

- Не слишком, - ответил она, - но постараюсь.

- Тебе надо переодеться, у меня монгольское платье. Вок­руг большевистские патрули, но будем надеяться на удачу.

- Бог нам поможет,- сказала Вера. - Я молилась день и ночь. Надеюсь, Бог меня простил.

Губы ее задрожали. Она хотела что-то проговорить, но не смогла, лишь прошептала опять:

- Бог нам поможет.

129. Сцена

Бог нам помог. Мы благополучно выбрались из Урги и че­рез несколько дней догнали бригаду, расположившуюся в поросших лесом сопках.

- Вы поспели вовремя,- сказал мне полковник Марков, - завтра мы начинаем движение на восток, к китайской границе. Путь нелегкий и неблизкий.

Он покосился на Веру.

- Вера Аркадьевна - моя жена перед Богом, - сказал я.

- Я не буду в тягость, - сказал Вера, - я могу быть медсестрой.

- Медсестры нужны, - сказал Марков, - придется проби­ваться с боями.

Нам отвели отдельную палатку. Мы были счастливы в эту ночь, как могут быть счастливы животные. Мы любили друг друга без слов, без мыслей. Только лишь телом и душой.

Утром, правда, счастье наше было несколько омрачено встречей с Гущиным. С тех пор, как произошло по приказу барона массовое насилие над Верой, в котором Гущин принял участие, и последующей затем ссорой, он исчез. Я слышал, он попросился в отдельный отряд хорунжего Нем­чинова, действовавшего в отдалении. И вот теперь появился опять в бригаде. Увидав меня с Верой, он остановился, улыбнулся непонят­ной и глупой улыбкой: то ли растерянной, то ли злобной.

- Мы давно не виделись, господин Миронов, - сказал Гу­щин, улыбаясь. - Эта наша встреча - дурное предзнаменование.

- Для кого, - спросил я, - для меня или для вас?

- Не знаю ,- ответил Гущин, - наша дуэль не отменена. Во всяком случае, женщину вы выиграли, а выиграете ли жизнь, пока­жет будущее.

Он повернулся и пошел прочь.

- Трудно себе представить, что этот человек когда-то был моим другом, - сказал я.

- Он дурно смотрел, - сказала Вера. - Я беспокоюсь за тебя.

- Не стоит так всерьез принимать этого сумасброда, - отве­тил я. - Нам всем, в том числе этому сумасброду, угрожают более серьезные опасности. По дороге к границе предстоят тяжелые бои с красными.

130. Сцена

В Троицкосавске начались допросы барона с протоколом. Допрашивали трое. Барон сидел в низком мягком кресле, закинув ногу на ногу, и курил.

- Унгерн фон Штернберг, - сказал Борисов, - это началь­ник разведки Зайцев и адъютант командарма Герасимович. Соглас­ны вы отвечать на наши вопросы?

- Вначале я отказывался, но теперь передумал, - ответил барон.

- Отчего вы передумали? - спросил Зайцев.

- Может быть, к вам применяли недозволенные методы?

- Нет, - ответил барон, - со мной обращаются вежливо, об­служивают хорошо. Вот, дорогие папиросы принесли, - добавил он, улыбнувшись, затянулся и выпустил дым.

- Очень ароматные папиросы, в принципе, я должен был бы молчать до конца, так, как будто врагам досталось мое мертвое тело. Но с другой стороны, имею желание в последний раз поговорить о себе, о своих планах, идеях, толкнувших меня на путь борьбы. Поэтому буду отвечать, поскольку войско мне изменило, и я, следовательно, не чувствую себя связанным никакими принципами. Готов отвечать откровенно.

- Войско вам изменило, - сказал Борисов, - значит разуве­рилось в ваших идеях?

- Идеи тут ни при чем, - ответил барон, - обычные преврат­ности войны. Ко мне переходили красномонгольские части. Плен­ные красноармейцы, зачисленные в мою азиатскую дивизию, сра­жались хорошо.

- Что вы можете сказать о репрессиях? - спросил Герасимович.

- Не помню, - глубоко затянувшись, ответил барон.

- Прошу напомнить, - сказал Герасимович одному из по­мощников. - Зачитайте факты.

- Расстрел в Новодмитриевке двух семей, девять человек с детьми, был совершен с ведома барона и по его личному приказа­нию. Также по его приказанию уничтожена семья в станице Концеранской, захваченные в Гусиноостровском комсостав и политработ­ники расстреляны также по личному приказу. По его же приказу за­мучен пытками и расстрелян попавший в плен у Шабартуя помначштаба бригады товарищ Канихбах.

- Теперь вспомнили, барон, - спросил Герасимович, - или продолжать чтение о вашем терроре?

- Не надо, - ответил барон, - достаточно. Это не террор, а необходимость избавиться от вредного элемента.

- Семьи коммунистов расстреливались по вашему приказа­нию вплоть до детей, - сказал Борисов. - Вы отдавали такие приказа­ ния?

- Я отдавал общие приказания о борьбе с вредными элемен­тами, - ответил барон.

- О детях вы давали приказания? - крикнул Герасимович. - Да или нет?

- Товарищ Герасимович, возьмите себя в руки, - сказал Бо­рисов.

- Вы, гражданин Унгерн, приказывали расстреливать детей?

- Это было сделано с моего ведома, - нехотя признался ба­рон.

- Для чего? - спросил Борисов.

- Чтоб не оставалось хвостов, - ответил барон.

- Чтоб не было хвостов?! - крикнул Герасимович. - Твоих бы детей так, кровавый барон!

- У меня нет детей, - спокойно ответил барон, - я одинок.

- Вы не раскаиваетесь? - спросил Зайцев.

- Я исполнял свой долг.

- Долг убийцы! - крикнул Герасимович. - Чего с ним цере­мониться, расстрелять или шашками изрубить, как он велел изру­бить Абрама Канихбаха.

В этот момент в комнату вошли двое, широкоплечий воен­ный с орденом на гимнастерке и высоколобый с бородкой a la Троц­кий в полувоенной тужурке. Допрашивавшие вскочили и встали по стойке смирно.

- Что тут за крики, товарищ Борисов? - спросил военный.

- Ведем допрос барона Унгерна, товарищ Блюхер, - отве­тил Борисов.

- Отчего же крики? - спросил высоколобый.

- Товарищ Шумятский, - сказал Герасимович, - трудно спо­койно воспринимать циничные ответы убийцы. С комиссара Каних­баха он велел с живого содрать кожу. Абрам Канихбах был моим личным другом, - добавил он.

- Кровавого барона тоже бы так по кускам резать.

- Меру наказания решит революционный суд, - сухо сказал Шумятский. - Мы не варвары. Такие, как барон Унгерн, должны почувствовать на себе и продемонстрировать другим неумолимую справедливость революционного закона.

- Можете идти, товарищ Герасимович, - приказал Блюхер, - вы здесь больше не нужны.

- Слушаюсь, товарищ командующий, - ответил Герасимо­вич и вышел.

- Хороший командир, - глядя ему вслед, сказал Блюхер. - Но после контузии нервы у него не в порядке. Нам нужны люди с крепкими нервами. Затем он обратился к барону:

- Вот вы какой, барон Унгерн.

Блюхер подошел и сел напротив барона.

- Я командующий армией Василий Блюхер. Хорошо вы нас потрепали.

- Сил было маловато, - ответил барон, - если бы мне по­больше артиллерии и бронемашин, никто бы из вас не ушел.

- Когда наши части повели наступление на расположение ваших войск, вы сразу отошли, отчего?