Фридрих Горенштейн – Под знаком тибетской свастики (страница 42)

Тарлык слегка приподняли, но не сняли. Барон беспокойно оглядывался, шумно вдыхая воздух. Уже всходило солнце.

- Князь, вы взяли неверное направление, - сказал барон. - Так можно нарваться на красных.

Монголы ничего не ответили, один из них опять натянул барону тарлык на лицо.

- Зачем ты едешь с нами? - спросил меня князь.

- Возвра­щайся к своим казакам.

- Мне надо в Ургу, - ответил я.

- У тебя там родные?

- Жена, - ответил я.

- Красные! - вдруг закричал ехавший впереди монгол.

- Сколько их? - спросил князь.

- Немного, - сказал монгол. - Будем стрелять?

- Нет, - ответил князь. - Мы, монголы, возвращаемся к сво­ему народу для мирной жизни.

Красных было человек двадцать и они поскакали в атаку с криками “Ура”. Но, увидав, что монголы бросили оружие, красный командир сказал:

- Поедем в наш лагерь. По дороге красноармейцы все время пели. Один из красно­ армейцев подъехал к телеге и спросил:

- А это кто в тарлык закутанный?

- Я барон Унгерн фон Штернберг, - ответили из-под тар-лыка.

- Врешь!! - воскликнул красноармеец. - Товарищ коман­дир, этот в тарлыке врет, что он барон Унгерн.

Командир подъехал, сорвал тарлык и невольно отшатнулся. На него смотрело помятое красное лицо с рыжими усами и небри­тым подбородком. На плечах виднелись старые помятые генераль­ские погоны, а на груди поблескивал Георгиевский крест.

- Кто вы! - спросил красный командир.

- Я барон Унгерн.

- Доставить его к товарищу Щетинкину, - приказал коман­дир.

127. Сцена

В старой китайской фанзе, которая служила штабом полка, Щетинкин сидел за столом и ел суп из котелка. Рядом с ним сидел представитель коминтерна Борисов и, жуя хлеб, что-то писал в бло­кнот.

- Товарищ Щетинкин, - доложил командир, - наш конный разъезд захватил группу монголов и среди них человека, который называет себя бароном Унгерном.

- Унгерн? - удивленно спросил Щетинкин и вышел из фанзы вместе с Борисовым.

- Этот сидящий на подводе тощий и грязный че­ловек в поношенном монгольском халате и есть кровавый барон?

- Сомнений нет, это Унгерн, - сказал Борисов, - я узнаю его по имеющимся у нас фотографиям.

- Я представлял его иным, - сказал Щетинкин, - эдаким по­жилым, холеным, в генеральском мундире, как у старорежимного генерал-губернатора.

- Вы Унгерн? - обратился Щетинкин к барону.

- Я начальник азиатской дивизии генерал-лейтенант барон Унгерн фон Штернберг, - ответил барон, - я сделал все, что мог в борьбе с красным насилием. Много крови лилось, я многих ненави­дел. Но не бойтесь больше моей ненависти. Мертвые не могут нена­видеть.

- Благодарю за службу, - сказал Щетинкин и пожал руку командиру разьезда.

- Теперь отправляйтесь в казарму на отдых.

- Служу революционному народу! - ответил командир и, отдав честь, ушел.

- Товарищ Щетинкин, - сказал Борисов, - захват кровавого барона ни в коем случае не должен выглядеть случайным. Это под­виг! Подвиг красных бойцов.

- Не будет ли это некоторым преувеличением, товарищ Бо­рисов? - сказал Щетинкин.

- Не преувеличением, а возвеличиванием, - ответил Бори­сов.

- В обстановке ожесточенной кассовой борьбы партия учит нас использовать каждую возможность для всенародной агитации и про­паганды. Надо сообщить в газеты, что вместе с бароном захвачены девятьсот всадников и три боевых знамени. Затем Борисов обратился к нам:

- Монголы, ныне в вашей стране основана народная рес­публика. Революционное правительство заменило старых чиновни­ков революционерами. Приветствую вас от имени коминтерна. Весь скот и все пастбища теперь принадлежат трудовому народу.

Неожиданно один из красноармейцев закричал:

- Барон удавился! Во время речи барон каким-то образом со связанными ру­ками просунул голову в конский повод и вращая шеей пытался этот повод затянуть. Хрипящего барона вытащили из петли.

- Приставить к нему большой конвой! - кричал Борисов. - Отвезти в Трошцсосавск в штаб армии к товарищу Блюхеру. Знаете ведь, что еще в начале боев на монгольской границе по войскам был разослан приказ штаба, предписывающий в случае поимки Унгерна беречь, как самую драгоценную вещь.

Барона окружили и повезли. Мы ехали следом.

- Я голоден, - сказал барон.

- Напоите кофе и накормите, - приказал Борисов, - но толь­ко не развязывайте. Особенно на переправах следите. Он может бро­ситься в воду при какой-нибудь переправе.

Барона, как ребенка, начали кормить с ложки. Он ел и пил, морщась, видно, болело горло после петли.

- Куда вы меня везете? - спросил он, поев. - Что, бабам хотите меня показывать? Лучше бы здесь расстреляли, чем напоказ возить.

- Я бы расстрелял, - сказал Щетинкин, - но не велит началь­ство. Что ж сам не покончил до пленения?

- Я искал смерти и мечтал о ней, - сказал барон. - В момент пленения, когда монголы набросились, хотел отравиться, сунул руку в карман, где всегда лежал яд, но ампула куда-то пропала. Очевид­но, незадолго до мятежа была вытряхнута денщиком, пришивавшим к халату пуговицы. Теперь хотел удавиться конским поводом, но тоже неудачно: повод оказался слишком широк. В результате, про­изошло то, чего я больше всего боялся. Я не погиб в бою, как восем­надцать поколений моих предков, а живым попал в плен.

- Начальство приказывает носиться с тобой как с писаной торбой, - сказал недовольный Щетинкин. - С тобой, кровавым вра­гом и убийцей.

- Если велено, то и носись, - сказал барон и усмехнулся впервые за время пленения.

Подъехали к переправе. Барона, связанного, погрузити на барку. Мы поплыли верхом на лошадях.

- Товарищ Щетинкин, - доложил командир батальона Пер­цев, - здесь у Усть-Кяхты мелководье. Из-за мелководья барка не может причалить.

- Барона ни в коем случае не развязывать, - сказал Борисов.

- Ты, комбат Перцев, перенесешь связанного барона на за­корках на берег, - сказал Щетинкин.

Барона посадили Перцеву на плечи.

- Последний раз сидишь ты, барон, на рабочей шее, - нази­дательно сказал Перцев и по пояс в воде перенес барона к берегу. На другом берегу во время привала в сумерках мне удалось незамет­но ускакать, уведя с собой еще одну верховую лошадь.

128. Сцеиа

На ургинских улицах было шумно и суетно. Приближался какой-то монгольский праздник, и множество всадников и всадниц везли подарки и снедь для праздничных пирушек. Возле лавок мяс­ники вывешивали бараньи туши, в китайских харчевнях шипели в масле на сковородах пампушки и пирожки. Всюду развевались фла­ги: желтые буддийские с тибетской свастикой и красные революци­онные с тибетской свастикой рядом с большевистскими лозунгами, украшенными пятиконечной звездой. Над улицами протянуты были плакаты и транспаранты. На Площади поклонений у дворца Богдо-Гэгена, там, где раньше стоял большой портрет китайского импера­тора Юань-ши-кая, теперь стоял точно такой же большой портрет узкоглазого лобастого человека в монгольском халате. Лишь ленин­ские усы и бородка подсказывали, что это вождь мирового пролета­риата. Всюду были большевистские и красномонгольские пешие и конные патрули. Но на меня, одетого по-монгольски, к счастью, не обратили внимания.

Маленький православный монастырь располагался за кон­сульской церковью. Я привязал лошадь у дерева возле ограды и по­ шел тропкой, раздумывая, как сообщить Вере о своем приезде. Но едва войдя в калитку монастыря, я сразу увидел ее, сидящую у окна и смотрящую на меня. Это было так неожиданно, что я даже не по­ верил глазам. Я не успел опомниться, как она выбежала ко мне, дер­жа в руках маленький саквояж, в котором петербургские барышни-институтки носят свои дамские принадлежности.

- Откуда ты узнала о моем приезде? - спросил я Веру, целуя ее мокрое от слез лицо.

- Я ждала тебя каждый день, - плача ответила Вера. - Каж­дый день по многу часов сидела я у этого окна. Милый мой, я знала, что ты придешь. Спаситель хранил тебя.

- У нас мало времени, - сказал я.

- Я готова, - отвечала Вера, - в этом саквояже все самое мне необходимое и дорогое: фотографии близких, немного еще ос­тавшихся драгоценностей - все мое состояние.

Черное монашеское одеяние еще больше подчеркивало ее бледность.

- Поедем, - сказал я, - ты умеешь ездить верхом?