Фридрих Горенштейн – Под знаком тибетской свастики (страница 45)

Одна из барышень преподнесла барону букет цветов. Барон галантно поцеловал ей руку. Суетились фоторепортеры.

- Можно вас сфотографировать?

- Пожалуйста, пожалуйста, - отвечал барон, - хоть со всех сторон.

- Нравится вам у нас? - спрашивал гид-губсекретарь.

- Любопытно, - отвечал барон, - я помню митингующие анархичные советы, штабы в вагонах, а теперь у вас истинные присутственные места. Порядок, советская бюрократическая машина ра­ботает полным ходом, на все смотрю с любопытством, но без восхи­щения.

- Отчего ж без восхищения? - ревниво спросил секретарь губисполкома.

- Чесноком сильно пахнет, - резко и громко ответил барон.

Секретарь губисполкома визгливо заржал и сказал веселым шепо­том сопровождающему его совслужащему:

- Это барон намекает на засилие евреев в наших учрежде­ниях.

Вдоль улицы собирались обыватели, смотрели на барона.

- Генерал, - говорили они, - истинный “его превосходи­тельство”, царский орден носит “Георгия”.

- Кровопийца! - крикнул какой-то рабочий.

- Волк обра­тился в ягненка.

- Могу ли я посмотреть здание суда, - спросил барон у сек­ретаря, - там, где меня будут судить.

- Вас не здесь судить будут, не в Иркутске, - словоохотливо ответил губсекретарь, - в Новониколаевске будут судить.

- Отчего же?

- Для большего эффекта. Новониколаевск стал теперь офи­циальной столицей Сибири. Судебное заседание состоится в здании театра в загородном саду Сосновка. Уже сформирован состав чрез­ вычайного трибунала. - Он вынул бумагу.

- Председатель - старый большевик Опарин, начальник сибирского отдела Верховного суда при ВЦИКе, члены - товарищ Кудрявцев от ЦК профсоюза, товари­щи Габышев и Гуляев от пролетариата и крестьянства, от Красной армии знаменитый партизанский вождь товарищ Александр Крав­ченко. Защитник - бывший присяжный поверенный Боголюбов. Общественный обвинитель - товарищ Емельян Ярославский.

- Кто этот Ярославский? - спросил барон.

- О, Ярославский партиец с большим стажем. Он много пишет по вопросам атеизма.

- Тогда понятно, - сказал барон.

- Интерес очень велик, - вдохновенно продолжал губсекре­тарь, - входные билеты распределяются заранее. Я надеюсь полу­чить через губисполком. Желающих много. Конечно, предпочтение отдается рабочим и красноармейцам. Много журналистов, разуме­ется, от газеты “Советская Сибирь” и прочих. Но ведущий москов­ский журнишст “Правды” и “Известий” товарищ Иван Майский тоже будет. Он уже назначен послом в Англию, но все-таки приедет, учи­тывая, что репортажи будут читаться и в эмигрантском Харбине, и в белом Приморье, и переводиться для иноземных газет на разные язы­ки.

- Куда мы едем? - спросил барон, чтоб как-то прервать вдох­новенную болтовню губсекретаря.

- В наш городской музей, - ответил губсекретарь, - множе­ство богатых экспонатов.

- Я утомлен, - перебил словоохотливого губсекретаря ба­рон,- нельзя ли назад, в тюрьму?

133. Сцена

Судебное заседание открылось в полдень в новониколаевском здании театра в загородном саду Сосновка. У входа большая толпа. Шум, ропот. Вход охраняется. Администратор кричит толпе:

- Товарищи и граждане, все войти не могут.

В ложах и за ложами, в проходах скамьи набиты битком. На сцене душно и тесно. Лампы горят слабо. На сцене обычный ло­зунг “Да здравствует мировая революция!”, стол под красным сук­ном, на авансцене, на выдвинутом в зал помосте, скамья для подсу­димого. Вокруг снуют люди с фотоаппаратами.

Входит трибунал. Все встают и снова усаживаются. Тишина. Вводят Унгерна. В зале шепот:

- Каков! Смотрит больше вниз, утомленно, держится спо­койно.

- Заседание открыто, - объявляет председатель Опарин.

- Зачитываю обвинение из трех пунктов. Первый: действия под по­кровительством Токио, что выразилось в планах создания централь­ноазиатского государства; второй: вооруженная борьба против со­ветской власти с целью реставрации Романовых; третий: террор и зверства. Признаете себя виновным по данному обвинению?

- Да, - ответил Унгерн, - за исключением одного - связи с Японией. Я марионеткой Японии не был и ничьей марионеткой не буду.

- Слово предоставляется общественному обвинителю това­рищу Емельяну Ярославскому, - сказал председатель.

Емельян Ярославский с растрепанной копной волос, подви­жный и самоуверенный, встал и начал:

- Товарищ председатель, уважаемые члены чрезвычайного трибунала, я хотел перевести данный процесс в особую плоскость. Это не политический процесс, как бы ни обвиняли нас в политических преследованиях наши враги. Это процесс нравственный. Моя задача показать Унгерна типичным представителем не просто дво­рянства, а именно дворянства прибалтийского, самой эксплуататор­ской породы. Здесь, в зале театра Сосновки, витает призрак остзей­ских баронов, которые сосали кровь из России, но одновременно предавали ее Германии. Теперь они перекрасились в русских патри­отов, потому что лишились имений. Подсудимый, - обратился Яро­славский к барону, - прошу вас более подробно рассказать о своем происхождении и связи меж баронами Унгерн-Штернбергами, гер­манскими и прибалтийскими.

- Не знаю, - ответил барон.

- Чем отличился ваш род на русской службе? - спросил Яро­славский.

- Семьдесят два убиты на войне, - ответил барон.

- У вас были большие имения в прибалтийском краю и Эстляндии?

- Да, в Эстляндии были, но сейчас, верно, нет, - ответил ба­рон.

- Лично у вас имения были? - спросил защитник.

- Лично у меня не было, но я по происхождению аристо­крат, землевладелец и воин.

- Сколько лет вы насчитываете в своем роду? - спросил Яро­славский.

- Тысячу лет, - ответил Унгерн.

- Но меня всегда интересо­вала не древность крови, но ее состав. В зале послышались шепот и смешки.

- Ваши расистские взгляды нам известны, - сказал, тряхнув копной волос, Ярославский, - и прочие ваши нравственные пороки. Глядя на этого человека в мятом монгольском халате, невольно за­даешь себе вопрос, как мог он быть знаменем и вождем сотен и ты­сяч людей. Но моментами, когда он поднимает лицо, сверкает такой взгляд, что жутко становится. Получается впечатление, что перед вами костер, который слегка прикрыт пеплом.

134. Сцена

Процесс шел уже несколько часов. Все устали, но голос Ярославского, умелого говоруна и демагога, продолжал греметь.

- Как последовательный атеист, опирающийся на наше мар­ксистское атеистическое мировоззрение, я вижу важный элемент патологической порчи барона Унгерна в его патологической рели­гиозности. Изложите нам свои убеждения, подсудимый.

- Я человек верующий, - ответил барон, - я верю в Бога и Евангелие и практикую молитву. Предсказания Священного Писа­ния, приведенные мной в приказе номер пятнадцать, я считаю свои­ми убеждениями. Источник моей веры - Священное Писание. Идеи монархизма - вот, что толкнуло меня на путь борьбы.

- В приказе № 15, захваченном под Троицкосавском, есть при­зыв к жестоким расправам над людьми, которые вы постоянно осуще­ствляли, - спросил член трибунала Кравченко.

- Как эти жестокости сочетаются с евангельскими истинами, в которые вывериге?

- Народам нужен мир, высший дар неба, - ответил Унгерн. - Ждет от нас, верующих в подвиги в борьбе за мир, и тот, о ком говорит святой пророк Даниил в главе одиннадцатой, предсказав­ший жестокое время гибели носителей разврата и нечестия и прише­ствие дней мира.

- Вот вам и ответ, - оживленно подхватил слова барона Яро­славский, - они, такие, как барон Унгерн, верующие фанатики, счи­тают, что не только нужно установить некий ряд обрядов, они верят в какого-то бога, верят, что этот бог посылает им баранов и бурят, которых нужно вырезать, и что бог указывает им путь. Бог велит вырезать евреев, и служащих, и членов Центросоюза, и комиссаров, и учителей школ.

- Надо подчеркнуть факт, - сказал Кравченко, - что, будучи патологическим антисемитом, с особым садизмом барон истреблял именно евреев.

- Нет, товарищ Кравченко, - сказал Ярославский, - я не стал бы подчеркивать. Товарищ Троцкий сказал: “Я по национальности не еврей, я по национальности интернационалист”. Присоединяюсь к словам товарища Троцкого. Барон Унгерн несколько раз пытался намекать на мое еврейское происхождение, но я, будучи убежден­ным атеистом, тем не менее отвечу барону чисто по-евангельски. Для меня лично Унгерн просто несчастный человек, вбивший себе в голову, что он спаситель и восстановитель монархов и на него воз­ложена историческая миссия. Суд над бароном Унгерном есть суд не над личностью, а над целым классом общества, классом дворян­ства, особенно остзейского дворянства, творившего жестокости от эпохи крестовых походов, к которым прямо причастны предки под­судимого. Жестокость барона Унгерна объясняется двумя причина­ми: классовой психологией дворянства и религиозностью, которая по сути набор кровавых суеверий. Якобы заботясь о судьбе России, барон есть серьезный противоборец России и проводник захватни­ческих планов Японии. Приговор должен быть приговором над все­ми дворянами, которые пытаются поднять свою руку против власти рабочих и крестьян.

В зале раздались аплодисменты. Затем выступил защитник Боголюбов.

- После великолепной и совершенно объективной речи об­винителя мне остается добавить немного. Согласен по сути с обви­нителем, я не согласен с ним в деталях. “Серьезный противоборец России, проводник захватнических планов Японии” - но так ли это? Нет, уважаемый трибунал. При внимательном изучении следствен­ного материала мы должны снизить барона Унгерна до простого мрачного искателя военных приключений. Одинокого, забытого со­вершенно всеми, даже за чертой капиталистического окружения. Уважаемый обвинитель Емельян Ярославский объявил Унгерна ти­пичным представителем своего класса. Но разве может, хотя бы и прибалтийский барон, будучи нормальным человеком, проявлять такую бездну ужасов? Если мы, далекие от медицины и науки люди, присмотримся во время процесса, мы увидим, что помимо того, что сидит на скамье подсудимых представитель так называемой аристо­кратии, плохой ее представитель, перед нами ненормальный, извра­щенный психически человек, которого общество в свое время не сумело изъять из обращения. Поэтому предлагаю два варианта при­говора. Первый: было бы правильно не лишать барона Унгерна жиз­ни, заставить его в изолированном каземате вспомнить об ужасах, которые он творил.