Фридрих Горенштейн – Летит себе аэроплан (страница 11)

— Тише, — он прикладывает палец к губам, — Марк допоздна рисовал, теперь спит и просил не будить.

Отец тихо входит, ставит чемодан в угол.

— Ой, как мой сынок похудел! — вздыхает Захария.

— Степан Иванович, — шепотом говорит рабочий.

— Захарий Ионыч, — шепотом отвечает отец.

— Хотите закусить с дороги? Я чайник на плиту поставлю.

Отец раздевается, садится к столу, достает пачку мацы.

— У меня крашеные яйца есть, — тихо говорит Степан.

— Нет, извините, пожалуйста, спасибо, я христианские яйца не ем.

— Захарий Ионович, я их почищу, и они станут самые обыкновенные. — Он берет мацу. — Вкусный еврейский хлеб, — говорит он, пробуя, — я его сейчас с салом поем.

Захария закрывает глаза, отворачивается, чтобы не видеть, как Степан ест мацу с салом. Марк открывает глаза, но сон продолжается. За столом сидит его отец Захария, правда, уже не в виде орангутанга, и завтракает вместе со Степаном мацой.

— Проснулся наконец, — говорит Степан, — вставай, отец твой приехал.

— Папа! — кричит Марк.

Они обнимаются.

— Не буду вам мешать, — деликатно говорит Степан, — да мне уж на работу пора. — Он одевается и уходит.

Марк и отец сидят за столом.

— Взял отпуск, приехал посмотреть, как ты тут. Ты не жалеешь, что уехал? Тебе, наверно, тяжело, ты похудел. Я скучаю по тебе, и мама каждый день просыпается и говорит только о тебе.

— Мне надо было увидеть другой мир, папа. Если б я остался в Витебске, то покрылся бы либо ржавчиной, либо плесенью.

— Это ты рисуешь?

— Да, это мой этюд. Тебе нравится, папа?

— Ну... — Отец задумывается. — Тебе за это деньги платят?

— Пока нет, но, я надеюсь, будут платить.

— Ну... — Опять задумывается. — На что же ты живешь?

— Есть богатые евреи, которые мне помогают. Сейчас мне помогает барон Гинсбург.

— О, барон тебе помогает! Это большой почет. Сколько он тебе платит?

— Десять рублей в месяц.

— Платить такие деньги просто так... Я за пятнадцать рублей поднимаю целый день бочки с селедкой.

— Барон Гинсбург тоже не хочет платить слишком долго просто так. Когда я явился в последний раз за своей десяткой, роскошный швейцар сказал мне: "Это в последний раз".

— Что ж ты будешь делать?

— Скажу: прощай барон Гинсбург, здравствуй, барон Герценштейн.

— Да, — вздыхает отец, — может, это и хорошо, что тебе помогают еврейские бароны, но скажу тебе откровенно: мне такая жизнь не нравится. У нас в семье никто не зависел от чужих подачек. Так нас, евреев, учит Тора. Порядочный человек, если он только не калека и не больной, всегда должен зарабатывать сам. Может, тебе все-таки вернуться в Витебск и подумать о приличной специальности?

— Не сердись, папа, — говорит Марк, — ты живешь, как все, и дай тебе Бог здоровья. Но я не хочу быть, как все. Поэтому, папа, я покинул Витебск. Пусть он остается на здоровье со своими селедками.

— Ну, живи как знаешь, и пусть поможет тебе Бог.

Ясное петербургское утро. Продавцы газет выкрикивают последние новости:

— Кровавая драма в квартире кондуктора трамвая! Девятнадцатилетний сын убил поленом младшего брата и избил бабушку, чтоб украсть некоторую сумму денег!.. Дело Бродского! Во время погрома в Тирасполе еврей Бродский убил двух христиан... Москва. Слуги высекли госпожу Цунк, задолжавшую им пять рублей... Прибытие эрцгерцога австрийского в Петербург с Северного вокзала.

Марк, отец его и рабочий Степан ехали на конке.

— Я, как время свободное, хожу с Марком, — говорил рабочий, — любопытно иную жизнь посмотреть.

— Степан и в училище со мной бывал, — сказал Марк, — ему там натурщиком стать предлагали, да он не согласился.

— Ежели не в бане, — сказал Степан, — голым стоять грех.

— Грех, грех, — закивал отец, — вот Степан Тору не читал, а понимает, что рисовать человека либо иное Божье творение, — грех. Гляди, накажет тебя Бог.

— Я в церкви картину видел, — говорит Степан, — «Смерть грешника». Страшная картина. На краю картины, смеясь над муками грешника, стоит остромордый дьявол с козлиной бородой.

— Значит, грех показать без художника нельзя, — сказал Марк. — Чтоб грех заклеймить, надо согрешить.

— Ой, сынок, — вздохнул отец, — этот мышигас у тебя от родичей твоей матери из Леозно. Они все хотели постоянно удивлять. Один забирался в хорошую погоду на крышу, садился на печную трубу и лакомился морковкой. А дядя твой не выдумал ничего лучшего, как погуливать по улицам местечка голоштанным. Мы, Шагалы, так никогда не жили. Тора предписывает жить, как все, и быть, как все. А главное — ни о чем не думать, кроме обыкновенного. А ходить голоштанным по улицам — значит, жить не по закону.

— Без штанов ходят, когда хозяина нет, — сказал Степан. — Человек хозяина иметь должен. На небе есть главный хозяин, и на земле без хозяина нельзя. У нас на заводе слесарь Миронов все агитирует хозяина прогнать. А я ему говорю: хорош хозяин или плох, а человек, который не имеет хозяина, — сирота, делай с ним все, что хочешь.

Конка остановилась на перекрестке.

— Проезд закрыт, — сказал кондуктор.

Вдоль улицы стояли полицейские кордоны, гарцевали казаки.

— Встречают австрийского эрцгерцога, — сказал кто-то.

— Как бы не опоздать, — сказал Марк, — к господину Герценштейну мне велели прийти к десяти.

Когда пробирались сквозь густую толпу, Марку показалось: у края тротуара стоял Аминодав в сюртуке, с тростью и беседовал с какими-то господами.

Но в это время толпа заволновалсь, и Аминодав исчез.

— Скорей выберемся отсюда, пойдем переулками, — сказал Марк.

У края тротуара с тростью действительно стоял Аминодав.

— Мы, сербы, всегда надеялись, что Россия освободит Балканы от турецкого и австрийского гнета, — сказал господин в котелке, — а Россия поступает с нами, как охотник с собакой. Сперва натравливает нас на турок и австрийцев, а потом добычу забирает себе.

— Господин Симич, — сказал Аминодав, — Балканы могут быть освобождены не войсками, а банковским кредитом.

Послышались крики «ура!». Впереди кареты скакали жандармы.

Марк, отец и рабочий Степан подошли к большому богатому дому. Длинная очередь стояла к украшенному мрамором подъезду.

— Это столько людей пришло за деньгами к господину Герценштейну? — спросил отец.

— Не знаю, — растерянно сказал Марк, — странно, но господин Герценштейн очень богатый человек.

— По-моему, он тоже мешигенер, — сказал отец, — содержать столько бездельников.

— Вам что здесь надо? — спросил господин в черном.

— Мы к господину Герценштейну, — сказал Марк.

— Становитесь в очередь, — сказал господин.

Очередь двигалась медленно. Наконец вошли в роскошный вестибюль, где висел большой портрет Герценштейна, украшенный цветами, а у столика сидели какие-то господа в черном. Перед ними лежала раскрытая книга, похоже, бухгалтерская.

— Распишитесь здесь, — сказал господин, сидевший за столом. Марк расписался. — Проходите.