Петр (смеется). Шут есть добытчик аттической соли, ибо Афины синоним остроумного. Ну-ка, покажи себя, Аксинья.
Шутиха. Шары-бары-растабары, белы снеги выпадали, серы зайцы выбегали, охотнички выезжали, красну девку испугали. (Щиплет за зад фрейлину, та визжит.)
Петр (смеется). Феофилакт, ну-тко обвенчай Аксинью с фрейлиною. Гляди, фрейлина, какая у Аксиньи борода дворянская.
Шут (льет шутихе на голову вино). Помазаю крепким вином по главе и около очей. Да будет так крутиться ум твой и такие круги да предстанут очесам твоим.
Петр (смеется). Гляди, Катеринушка, гляди. Разве не смешно?
Екатерина. Спала я сегодня, Петруша, плохо. Снова снилось, будто кричали слово «солдареф»! Что оно, сие слово, значит, не пойму, а снится мне оно так или иначе не впервой. Будто в огороде, наподобие Версальского, мы гуляем по пруду на баржах и любуемся игрой фонтанов. И множество людей. И зверь гулял на воле, белый шерстью. На голове корона, и в короне зажжены три свечи.
Петр. Я, Катенька, враг суеверий и предрассудков. Однако иногда записываю сны лишь ради курьеза. Вот видел я недавно во сне, будто пришел ко мне в дом человек маленький, сухой, бледный и убил сына моего. Я бросился на него, но маленький обратился в ветер и сказал: «Не первого и не последнего». Проснулся, плюнул, перекрестился, повернулся на другой бок и заснул. Верь, пожалуй, снам. Такой вздор иногда лезет в глаза, что и не сообразишь.
Екатерина. Видно, снится много вздорного оттого, что тяжела. Если верно, за границу едем, то уж там от бремени разрешаться буду.
Петр (целует Екатерину). Родишь мне солдатчонка, буду рекомендовать его офицерам под команду, а солдатам в братство. А за границей уж нагуляешься с дамами, посмотришь все замечательное в Копенгагене да Амстердаме.
Екатерина. Петруша, надо б распорядиться, чтоб приготовили фураж в Курляндии по рижской дороге до Мемеля для нашего обоза на сто пятьдесят лошадей. Пятьюдесятью подводами, как в прошлый раз, мне со свитой не обойтись.
Петр. Рано ты, мутер, делами-то занялась. Уж завтра делами-то займемся. Ныне собрание танцевальное да прочие потехи.
Екатерина. Езжай, Петруша, скажи, я следом. Видишь, не убралась еще.
Петр. Ну, жаль, матка, жаль. (Протягивает руку назад, негритенок вкладывает в нее бокал, Петр выпивает.) Мы тебя ждем, матка. (Уходит в сопровождении негритенка и шутов.)
Мария. И мне можно идти, государыня, али я еще потребна?
Екатерина. Погоди, погоди, ты еще потребна. Плясать торопишься с кавалерами? С денщиками, с пажами, с камерюнкерами? Али с государем плясать вздумала? Sarabande in holländischer form. Так лучше меня, Schone medchen fon Marienburg, никто не спляшет с государем. Хоть многие старались. Уж на что Авдотья Чернышова, генеральша, пользовалась расположением государя. Сам государь ее называл: Авдотья— бой баба, а лучше меня плясать она не может с государем. (Смотрит на Марию.) Вот Чернышову я кстати припомнила. Орлов, любовник твой, к Чернышовой не хаживал ли?
Мария (со слезами). Говаривают, государыня, хаживал. Уж пробовала его и устрашать.
Екатерина. Как же устрашала?
Мария. По-всякому, государыня.
Екатерина. Слышала ли придворную сплетню, будто Чернышова одному денщику говаривала, что я воск ем, посколько имею угри на теле, и тем воском те угри извести хочу. Кто сплетню пустил, не знаешь?
Мария. Клянусь, государыня…
Екатерина. Не ты ли рассказчица о моих угрях? (Бьет Марию по лицу. Потом еще и еще. Прическа Екатерины рассыпается, бриллианты падают на пол. Рассыпается и прическа фрейлины.) Повинишься ли по битью или еще запрешься? Знаешь ли, что совершила ты государственное преступление? Если доложу о том государю, мигом будешь в тюрьме. Станут тебя пытать, где и когда ты видела государыню твою уничтожающей воск.
Мария (плача бросается в ноги Екатерине). Милостивая государыня! С сердца затеяла напрасно, того дня, что Орлов часто хаживал к генерал-майорше Чернышовой, хотя его тем устрашить, чтоб он к ней, генеральше, часто не ходил, понеже она того желала…
Екатерина. Глупая девка. Что теперь делать с тобой?
Входит Камер-паж.
Камер-паж. От его величества государя-царевича почта.
Екатерина (Марии). Подумаю тебе наказание, а ныне не до тебя. Пошла вон. (Мария плача уходит. К камер-пажу.) Читай.
Камер-паж (читает). «Милостивая государыня-матушка! Милости Вашей, Ваше писание получил, за что всенижайше благодарствую. За болезнью своей и непотребством желаю монашеского чина, о чем писал государю-батюшке, одначе по приказу батюшки еду в Либау, далее в Данциг и далее в Амстердам, где с радостью ожидаю встречу с батюшкой-государем и Вами, матушка моя государыня. Всенижайший раб и сын ваш Алексей».
Занавес
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ПОД УТАЙКОЙ
СЦЕНА 5
Амстердам. Комнаты, в которых остановился Петр. За столом Шефиров и Толстой.
Шефиров. Уже здесь, в Амстердаме, да в иных дворах начинают говорить, что царевич пропал. По словам одних, он ушел от свирепости отца своего, по мнению других, лишен жизни его волею, иные думают, что он умерщвлен по дороге убийцами. Никто не знает подлинно, где он теперь.
Толстой. Как камер-курьер Сафонов, посланный из Петербурга за границу вместе с царевичем, встретил государя в Шлезвике на дороге из Копенгагена в Любек и донес, что царевич в Корольце отстал и что вслед за ним едет, я сразу предлагал искать. Однако государь повелел ждать, и вот уже прошло около двух месяцев, а о царевиче ни слуху.
Шефиров. Государь весьма встревожен.
Входит Петр в поварском колпаке и поварском переднике, неся на блюде дымящийся ростбиф.
Петр (разрезая мясо). Государыня с датской королевой, приехавшей сегодня из Копенгагена, обедают, а я вот сам управляюсь. Много челяди с собой за границу тащить накладно, и прогонные им и жалованье, а дорого здесь весьма. Вот мясо на рынке покупал, так сей кусок едва за три гульдена взял, мясник вдвое торговал. (Берет руками куски мяса и кладет их на тарелки Шефирову и Толстому.) Нового об Алексее ничего нет?
Шефиров. Третьего дня возвратился сюда из Гановера посланник английского короля генерал Сен-Сафорен, который, будучи при дворе, говорил мне явно в присутствии макленбургского посланника сожаления, приключившиеся вашему величеству от печалей, из коих знатнейшая та, что-де кронпринц невидимым учинился, а по-французски в сих терминах: Il est eclipse. Я спросил, от кого такую фальшивую ведомость имеет? Отвечал, что ведомость правдивая и доподлинная. Слышал он ее от гановерских министров. Я возражал, что эта клевета по злобе гановерского двора.
Петр (сердито). Вот она Европа. Нам Европа нужна на несколько десятков лет, а потом мы можем повернуться к ней задом. Взять что можно, вот зачем нам Европа. Технику взять и знания технические. Что продадут — купить. Что не продадут — украсть. (Встает, ходит широкими шагами по комнате.) Все народы пытались не допустить нас до света разума во всем, особливо в военном деле, но они проглядели это, точно у них в очесах помутилось, яко бы закрыто было сие перед их очесами. В Европе мы должны брать их достижения, но не обольщаться, понимая, что Россию здесь ждет пренебрежение и недоброжелательство. Европа выставила против русского медведя шведского медведя. Но два медведя в одной берлоге жить не могут. Ныне, когда наш неприятный сосед после Полтавы поутих, наше положение меж двумя европейскими каолициями, австро-гишпанской и англофранко-прусской, крепкое. Ну, в Польше, как всегда, брожение. Дела там идут, как молодая брага.
Шефиров. Государь, Европа — игорный дом кабинетной дипломатии. Здешний же голландский двор — биржа всей Европы. Здесь, что в поле потерял, за столом купить можно. Не токмо военному делу, но интриге и подкупу нам у Европы учиться надо.
Входит кабинет-секретарь.
Макаров. Государь, новые эстафеты от резидентов.
Шефиров. Господин кабинет-секретарь, для меня есть ли что?
Макаров. Для вас, барон, пакет из Петербурга.
Петр. Читай сначала от резидентов.
Макаров (читает). «Зело тайно. Г. Ц. — под сим назван государь-царевич — за несколько недель был в Гданьске и Кенигсберге. Так уведомляет шпион. Иной же шпион — имярек — ночевал в Вене одну ночь, а куда скрылся, нельзя было открыть. Третий шпион из Бреславля, что некто был там в одном доме и сказывался купцом из русской армии, тому недель с девять. Имеет при себе двух сыновей и дочь и не мешкав поехал по венской дороге. Должно быть, он».
Шефиров. Все сие пока без успеха, как и прежде.
Толстой. Что от Веселовского, господин Макаров?
Макаров. Веселовский сначала приехал в Пириц на пятую точку от Франкфурта-на-Одере по гданьской дороге, чтоб начать искать с того места, откуда государь-царевич исчезли. Во Франкфурте в книге воротного писаря за плату нашел надпись: проезд московского подполковника Кохановского. При нем жена его и служитель. Потом след будто бы уже в Вене. Стал на квартире «Черного орла». Хозяин гостиницы сказал, что имени офицера не знает, однако слышал, будто польский кавалер поручик Кременецкий с женой. В «Золотом гусе» обнаружен подобный. Отпустил французские усы. Жена малого роста. Имеет также сведения от шпиона своего Генриха Финка, будто русский офицер стоял в вицгаузе «Золотая гора» и поехал на экстрапочтах в Прагу. Один почтмейстер сказывал, что офицер спрашивал, как далеко до Рима и что станет почтовый и ландкучерский провоз? Эти расспросы возбуждают мысль, не поехал ли Г. Ц. в Рим?
