Постригись, моя жена немилая.
Ты посхимься, моя жена постылая.
За постриженье тебе дам сто рублев.
За посхимленье — все тысячу.
Я поставлю тебе нову келийку.
Я на суздальской славной дороженьке.
356Чтоб пешие шли, конные ехали,
На твою келийку дивовались.
Что это во поле за келийка?
Что это в келийке за монашенька?
Отчего она пострижена?
И пострижена и посхимлена?
От отца ли она или от матери?
От дружка ли она от любезного?
Или от мужа от ревнивого?
Занавес
СЦЕНА 4
Петербург. Комнаты императрицы Екатерины Алексеевны. Екатерина сидит перед зеркалом, и камер-фрейлина Мария Гамильтон украшает ей взбитые в пышную прическу волосы бриллиантами. Волосы Марии так же взбиты в подобную прическу и украшены бриллиантами.
Екатерина (разглядывая себя в зеркало и поправляя прическу). Ты, фрейлина, у которой уборщицы себе прическу делаешь?
Мария. У Мины Карловны, государыня.
Екатерина. У моей уборщицы стараешься.
Мария. На Петербург, государыня, одна только умелая уборщица для волос женских, и ежели к какому празднику, как и ныне, тогда случается, что за трое суток некоторых убирает, и принуждены мы до дня выезда сидя спать, чтоб убору не испортить.
Екатерина (пудря лицо). Государь уж примечает и мне указывает, что при дворе распространяется излишняя страсть к украшениям, нарядам и прочее мотовство, а особенно меж моими фрейлинами. Уж перестали довольствоваться одним или двумя длинными платьями, но многие с галунами, с шитьем и с подеспанами делать начали.
Мария. Государыня, страсть быть приятной издавна действие над женами производит.
Екатерина. А таковая чрезмерность не может не иметь действия и над мужчинами, хотящими им угодными быть. То же тщение украшений, ту же роскошь рождает и от дел отволакивает. (Мария подает Екатерине краски, та начинает красить лицо.) Как выезжали мы в прошлый раз в Гольштинию да во Францию, слышала я мнение при тех дворах, что русским дамам много вредит дурная и отвратительная мода сильно румяниться.
Мария (раскрашивая лицо Екатерине). Возможно, мнение относится к прежним временам. Ныне же, государыня, можно насчитать при нашем дворе до тридцати хорошеньких дам, которые мало уступают голынтинским дамам в приветливости, хороших манерах и красоте. Почти все петербургские дамы так хорошо умеют раскрашивать себя, что мало уступают француженкам. Иное дело в провинции, в Суздале, в Ярославле, в Москве. И там немало красивых женщин, но верно, румянятся они чрезвычайно грубо и неискусно. При взгляде на них можно подумать, что они намазали себе лицо мукой и потом кисточкой покрасили щеки. (Смеется.) Они красят также брови и ресницы черной, а иногда коричневою краской.
Екатерина. Русские теремные девицы румянятся, чтоб укрыть свою бледность. В Лифляндии же, напротив, щеки румянит климат морской.
Мария. Лучше ли русских лифляндские мещанки, государыня? Только что богатеют, а манеры дурные, как прежде. К примеру, уборщица волос Мина Карловна в Выборге, да Риге, да в Ревеле известна была под именем медхен Минхен. Приехала в Москву из Риги с обозом сельдей, анчоусов и прочей гнили, которую за неугодностью из портов отправляют в Москву. Взялась за профессию и через год купила на Маросейке дом. Теперь уж дом и в Петербурге купила. Ранее у себя брала пять рублев, на стороне — десять рублев, а ныне меньше двадцати рублев не берет.
Екатерина (оборачивается и смотрит на Марию). А вы, Гамильтоны, когда в Россию прибыли?
Мария. Мы, государыня, при Иване Васильевиче Грозном.
Екатерина. Знатный у тебя род, фрейлина. Шотландский род.
Мария. Датский, государыня. Мы родственники герцога нормандского. Имеем фамильный герб — пурпурный щит и на нем серебряная роза и золотое сердце.
Екатерина. Да, знатный род. Однако ты не герцогиня нормандская и потому страсть свою к нарядам поубавь, а то я слышала, иные так увлекаются, что, не имея возможности украшать свой костюм как бы это хотелось, пользуются вещами из моего туалета.
Мария (потупив глаза). Я свои алмазы ношу, государыня.
Екатерина (сердито). Знаешь, что иным женщинам украшения, подобные моим, я носить запретила. И подобные мне прически делать запретила. Запретила убирать алмазами обе стороны головы. Дозволяю убирать одну левую сторону. Ты почему убираешь обе?
Мария. Прощения прошу, государыня.
Екатерина. Запрещено носить горностаевые меха с хвостиками, посколько это украшение присвоено только царской фамилии. Ты почему носишь?
Мария. О том не слышала, государыня. В Германии и мещанки носят меха с хвостиками.
Екатерина (гневно). Ты служишь русской государыне, не немецкой. Слухи есть, мои алмазы да червонцы крадешь и про мое лицо насмешничаешь, будто слишком румяно.
Мария (со слезами). Милостивая государыня, клевещут на меня, посколько при дворе множество врагов имею.
Екатерина. Отчего ж враги?
Мария. От ревности.
Екатерина. К кому ж ревнуют?
Мария. К денщику государеву, Ивану Михайловичу Орлову.
Екатерина (спокойней и даже с интересом). Где же у тебя с ним свиданья?
Мария (оживленно). В Летнем огороде, а иной раз в огороде Инженерного замка.
Екатерина. Да, там для любовных дел хорошо. Гроты, островки на прудах, беседки, рощи, аллеи.
Мария. Истинно, государыня. Комнатки Летнего, Зимнего да других домов государевых, где придворная прислуга помещается, — тесны.
Екатерина. Уж вам, уж денщикам и фрейлинам, известно, где можно наговориться и нацеловаться всласть. Однако иной раз в аллеях случается найти и мертвого ребеночка.
Мария. Лишь от страха и стыда женщина может убить плод любви. Как же, государыня, рожать-то выблядков? И матери мучение, и выблядку мучение. Которые прижиты до закону, тех выблядков людьми не ставят.
Екатерина. Поберечься надо.
Мария. Эх, государыня, от сладости уберечься тяжелей, чем от горечи.
Входит веселый Петр, явно уже выпивший. За ним следуют негритенок с бокалом вина и кувшином, шут Шапский Феофилакт и шутиха Трофимова Аксинья. Шут играет на собачьем свистке, а шутиха на пузыре с горохом.
Шут (поет). Жженая щека, жареная щека, черный подбородок, угольный нос.
Шутиха (поет). Продала постелю, лягла на солому. Не была ли она замаранная потаскуха.
Петр (смеется, целует Екатерину). Скоро ли ты, Катенька? Пришел с шутами тебя торопить.
Екатерина. Убираюсь, Петруша. Получше вырядиться хочу, посколько ноне фрейлины и горничные все щеголихи.
Петр (подходит и целует Марию). Любимица твоя, Катенька, милая твоя прислужница хорошеет да цветет. И умна. Я нахожу большое удовольствие в беседах с ней.
Екатерина. Не в Летнем ли огороде, Петруша?
Петр. Иной раз и там. Люблю тамошние прогулки да отдых. Летний наш огород хочу сделать не хуже Версальского огорода. Из Германии липы выписал, из Голландии машину для подачи воды от каналов в фонтан. А для украшения грота хочу повелеть собрать из всех рек, находящихся в России, по пуду раковин и курьезных камушков.
Екатерина. То-то любовникам радость будет, а особенно тем, которые стыда не боятся.
Петр. Ты, мутер, не в духе. Али вновь злоковарные вымыслы обо мне говорены тебе и писаны. Кто тебе что сказал? Не пожалеть бы ему.
Екатерина (утирая слезы). Слаба я чего-то, Петруша. Может, уж не поеду сегодня. Побуду вдали от твоих шутов, придворных дураков да доносчиков.
Петр (протягивая руку назад, не глядя, берет у негритенка бокал и выпивает). Катеринушка, матка, чем тебе мои шуты не угодили? Вот Феофилакт Шапский, шут-смехотворец и обер-кнутмейстер. Две должности занимает. За палача имеет жалованье сто рублев в месяц, за шута многоутешного сорок рублев. А вот Аксинья Трофимова, подмосковная крестьянка, редкий урод с бородой. Велел я придворному художнику сделать с нее портрет в полный рост обнаженной. (Смеется.) Для академии наук… Что, шуты, умники мои, покажите себя государыне, не посрамите меня перед ней. Феофилакт, на кого одевают колпаки?
Шут. На шутов, на дураков, на плохих учеников и на отставных женихов. (Хохочет.)
