Скобеев. Извольте, государь, испить нашей браги, русского хмельного напитка. (Подает ковш с брагой.)
Петр (выпивает). Вот питье, которое против моей натуры не идет. Давай русскую!
Xор (поет).
Мне сухие-то сучочки бока наломали,
Мне ползучие муравли ножки целовали…
Петр (кричит весело). Смотри мне, кумпанейщик, надобно так поставить дело, чтоб через пять лет не покупать для нашего войска мундирного сукна заморского!
Скобеев. Быть тому, государь… Ежели, государь, изволите и ежели изволит его высочество герцог, Пушкину да драгуншу вместо мужского партнеру я заставлю проплясать употребительную у здешних крестьян свадебную пляску, которая очень замысловата, но не отличается грацией по причине непристойности движений.
Петр (переводит герцогу по-немецки. Герцог смеется и согласно кивает головой). Пусть пляшут.
По знаку Скобеева хор запевает:
Парень-паренечек, миленький дружочек, сшей-ка мне башмачки из желтого песочка.
Девица-девица, сама красавица, напряди мне дратвы из дождевых капель.
Парень-паренечек, миленький дружочек, сшей-ка мне платье из макового цвета.
Девица-девица, сама красавица, напряди мне ниток из белого снега.
Под эту песню Пушкина и девушка-драгун начинают плясать, следуя одна за другой и делая друг другу знаки лицом, головой, всем корпусом и руками. Потом Пушкина жестами объясняется в любви девушке-драгуну, которая, однако, старается избегать ее до тех пор, пока Пушкина перестает ее завлекать, как бы утомившись. Тогда девушка-драгун начинает ухаживать за Пушкиной и с трудом заставляет ее принять в знак любви носовой платок. После этого Пушкина ложится на спину и закрывает лицо платком. Девушка-драгун продолжает плясать вокруг с разными ужимками, то пытаясь поцеловать, то приподнимая юбку Пушкиной. Потом вдруг девушка-драгун обрывает пляску и убегает. Музыка и хор затихают.
Петр (который наблюдал с большим интересом, разочарованно). Уж и все?
Скобеев. Прощения прошу, государь. (Идет вслед за убежавшей девушкой-драгуном и начинает ей выговаривать сердито, потом возвращается.) Прощения прошу, государь, девушка, которая представляет парня, из стыда не хочет закончить пляску.
Петр. Не беда, мой арапчонок закончит. (Делает знак негритенку, тот выбегает в круг и под музыку и пение, со смешными ужимками проплясав два раза вокруг лежащей Пушкиной, вдруг вскакивает на нее и несколькими движениями заканчивает пляску.) Ей, арапка, обрадовал, повеселил Петрушку Алексеева.
Герцог (смеется). Таких движений нельзя было ждать от ребенка.
Петр. Поди сюда, арапка. (Целует его.) Поди, Пушкина, сюда. Милую тебя да отца твоего Александра Петровича и возвращаю вам вотчину вашу, Болдино, отписанную в казну. А тебе, арапка, в награду даю палку, которой я тебя побил. Храни ее, да помни милость государеву, да надейся на иные милости. (Пушкина и негритенок целуют Петру руку со слезами на глазах.)
Толстой. Радостно служить государю, который в один момент и побьет и помилует.
Петр. Сердцу моему весело прощать вину виноватому, да жаль, как государь ни в какую силу не могу я поступать таким образом во многих случаях. Знаю, что меня считают тираном. Иностранцы говорят, что я повелеваю рабами. Это неправда, не знают всех обстоятельств. Я повелеваю подданными, повинующимися моим указам. Эти указы содержат в себе пользу, а не вред. Недоброхоты мои и отечества, конечно, недовольны. Невежество и упрямство всегда ополчались на меня с той поры, как задумал я вести полезные перемены и исправить грубые нравы. Вот кто настоящие тираны, а не я. Я не усугубляю рабства, обуздывая озорство упрямых, смягчая дубовые сердца, не жестокосердствую, переодевая подданных в новое платье, заводя порядок в войске и гражданстве и приучая к людскости, не тиранствую, когда правосудие осуждает злодея на смерть. Пускай злость клевещет, совесть моя чиста. Бог мне судья. Неправые толки в свете разносит ветер.
Толстой (с бокалом). Желаю, чтоб Господь Бог даровал великому государю здравие Моисеево, леты, веку его равные, силу Самсонову, мир Соломонов, обладание Августово, славу Александрову.
Крики: «Ура! Слава государю!»
Петр. Да уж, слава Богу, тягостный суд по делу царевича позади.
Герцог. Первое время после смерти принца в европейских дворах ходили разные слухи, однако ныне общее мнение все более склоняется к идее, что несчастный принц мало имел рассудка, обнаружил свой стыд, слабость и буйство. Когда же стали известны многие подробности по его смерти, принц весьма уменьшился в глазах Европы, и многие находят даже оправдание ненависти вашего величества к своему недостойному наследнику.
Петр. Тут ошибаются. Ненависти с моей стороны не было никакой. С моей стороны был лишь долг, который повелевал мне казнить опасного политического преступника. Но по счастливым обстоятельствам всемогущий Бог собственною волею пресек сына нашего, Алексея, живот за его преступления против государства. Случилась жестокая болезнь, подобная апоплексии. Он чисто исповедался и признался во всех преступлениях против нас со многими покаянными слезами, а раскаяние нам принеся, прощение просил, которое мы ему по христианской и родительской должности дали. И так он жизнь свою христиански кончил.
Толстой. Ваше величество государь, как вы повелели в знак полнейшего торжества над внутренним врагом, художник заготовил эскиз медали, которую следует по сему случаю выбить. С лицевой стороны медали будет портрет ваш с надписью: «Петр Великий, император России». На обороте же изображена корона, лежащая на высокой горе. Из облаков выходит солнце и освещает корону. Надпись полукругом: «Величество Твое всегда ясно».
Петр. Хорошо задумано. Корона на высокой горе, а тучи уже минули. Карл Двенадцатый убит в Норвегии под Фредерихале картечью, и смерть его я оплакал. Сын мой, Алексей, умер Божьей волей, и смерть его я тоже оплакал.
Толстой. Дай Боже нам, государь, очи ваши видеть в твердом камене, в Петербурге, и так же при вас веселиться. Весна пришла, государь.
Петр. Пусть войдет. (Входят плечистые румяные молодцы.) Здорово, Весна.
Молодцы (хором). Желаем здравствовать, государь.
Петр (к герцогу). Весна — именуются свистуны, мастера высвистывать по-птичьи. На весенних свадьбах да на прочих весенних праздниках они птичьим высвистом являют Весну. Из каких мест, молодцы?
Молодец. Все тверские, государь. Хор тверских ямщиков-свистунов.
Петр. Починайте, братцы. Зовите Весну. (Тверские ямщики выстраиваются и начинают птичий свист с переливами.) Трудный год минул, весна пришла, а корона моя высоко. А что не так, Бог мне простит. Вывод народа слабого, бедного, мало кому известного в гисторию — вот мое оправдание. (К Толстому.) В курантах и в иных грамотах печатают: государство наше — Московское, а не Российское. Извольте пресечь. Чтоб печатали не Московское государство, а Российская империя.
Вспыхивает фейерверк. Крики: «Любо! Любо! Слава государю!»
Петр. Я жгу фейерверки, чтоб и на праздниках приучить народ к военному огню. В военном огне мы родились, и уж с военным огнем нам жить.
Занавес
СЦЕНА 24
Петербург. Троицкая площадь. Утро. В ожидании казни собралась толпа. Эшафот окружен цепью солдат. На эшафоте палач Феофилакт Шапский и подручный его, молодой палач, которые в ожидании привоза преступников пьют из бутылок вино. Тут же орудия их труда — топоры и кнутья. Рядом каменный столб со шпицами, на которые воткнуты головы казненных. Среди них можно узнать головы Кикина, духовника царевича Якова Игнатова, суздальского архимандрита Диосифея, богомола Михайлы Босого, слуг царевича обоих Афанасьевых, Якова Носова. На вершине столба посажен труп Глебова. В толпе слышны разговоры.
Первый зевака. Погода ветреная, утро туманное. (Зевает и ежится.) Как стало рассветать, я уж здесь, чтоб место занять. Кого сегодня казнить будут?
Второй зевака. Шведскую графиню.
Иностранец. Ya, уа, schwedische Fraulin.
Второй зевака. Вот и немец подтверждает, а они ноне на Руси все лучше нашего понимают.
Третий зевака. Графиню вчера по указанию императора батогами наказали. А донес на нее Меншиков.
Четвертый зевака. Не шведскую графиню казнить будут, а фрейлину императрицы Гамильтон, которая вела распутную жизнь и кидала своих младенцев в колодезь.
Пятый зевака. Нет, резала. Меншиков предложил сделать обыск в ее сундуках. Стали рыться, нашли окровавленное белье.
Старуха. В прежние времена, при Алексее Михайловиче, таковых преступниц за погубление детей живых закапывали в землю по титьки и оттаптывали ногами, отчего умирали того же дня али на другой.
Второй зевака. Неужто голову графини, как вон энти, посадят на шпис?
Шестой зевака. Ни в коей мере. Фрейлина необыкновенная красавица, и голову ее положат в спиртус да выставят в кунсткамере на вечные времена, чтоб во все времена могли видеть, какие красавицы родятся на Руси.
Барин. Что за нелепости ты рассказываешь? Как можно, чтоб такой великий и правосудный государь, как Петр Алексеевич, поступил так с невинною красавицею. Эта придворная особа разрешилась от бремени и из желания скрыть свой стыд убила ребенка, что и было открыто. Суд приговорил ее к смертной казни.
Шестой зевака. Я, почтенный господин, лишь в том смысле говорю, что бальзамирование в спиртусах курьезов доставляет много увеселений.
