Первый зевака. Эти, которых на шписах головы гниют, все царевича слуги. Сам же царевич умер от кровяного пострела.
Второй зевака. Осужденных из крепости привели.
На эшафот поднимаются Мария Гамильтон, Орлов и Катерина. Все в кандалах. Гамильтон, несмотря на холод, одета в роскошное белое шелковое платье с черными лентами и широкополую белую шляпу.
Четвертый зевака (восхищенно). И верно, красавица.
Второй зевака. Государь не замедлил приездом.
Появляется Петр в сопровождении Толстого и секретаря Тайной канцелярии.
Секретарь. Можно починать, государь?
Петр. Почнем с Орлова. Иван Михайлов Орлов, последний раз тебя спрашиваю, ведал ли ты о детоубийстве, совершенном твоей любовницей? Ты стоишь на эшафоте и в самое ближайшее время можешь предстать перед лицом Божьим.
Орлов (дрожа от страха). Государь, как перед лицом Божьим говорю, — не ведал.
Петр. Помысли, Орлов, если ведал, то покаялся бы чистосердечно. Потому, согрешить есть дело человеческое, а не признаться в грехе есть дело дьявольское. Покайся, и я тебя прощу. Вот тебе мое слово.
Иностранец (другому иностранцу, тихо). Император и принцу Алексею дал слово, когда выманивал его из Неаполя. А как исполнены эти клятвы?
Петр. Подумал, Орлов?
Орлов. Не ведал, государь.
Петр (к Марии). Стоя на эшафоте и готовясь предстать пред лицо Господа, скажи — ведал твой любовник о твоем душегубстве?
Мария (тихо). Не ведал, государь.
Петр (к Орлову). Ну, ежели ты и виновен, то так как нет тому точных доказательств, да судит тебя Бог, а я должен, наконец, положиться на твои клятвы. (К Толстому.) Орлова освободить, понеже он о том, что девка Мария Гамонтова была от него брюхата и душегубство детям своим чинила, не ведал, о чем она, девка, на розыске показала. (Орлов, громко плача, бросается на колени перед Петром и целует его башмаки.) Я не Бог, Орлов, мне такое поклонение не потребно. Я и простому народу запретил падать передо мной на колени да зимой снимать передо мной шапку. Какое же различие между Богом и государем, когда воздавать будут равное обоим почтение? Менее низости, более усердия в службе и верности ко мне и государству. (К Толстому.) Снять с него железа, обрить и одеть в новый гвардейский мундир. (К Орлову.) Жалую тебя поручиком гвардии.
Солдаты. Ура!
Народ. Слава государю!
Тут же у эшафота Орлова обнимают и поздравляют товарищи по полку.
Петр (секретарю). Начинай исполнение приговора.
Секретарь. «Девка Мария Гамонтова да баба Катерина. Петр Алексеевич, всея Великая, Малая и Белая Руси самодержец, указал за твоя, Мария, вины, что ты жила блудно и была оттого брюхата трижды и двух ребенков лекарствами из себя вытравила, а третьего родила, удавила и отбросила, в чем ты во всем с розысков винилась, за такое твое душегубство— казнить смертью, а тебе, баба Катерина, что ты о последнем ее ребенке, как она родила и удавила, ведала и о том не доносила, в чем учинилась ты с нею сообщницею, учинить наказание — бить кнутом и сослать на прядильный двор на десять лет. Император и самодержец России Петр Первый. Петербург. Марта четырнадцатого, года 1719».
Вдруг раздается крик, и шутиха, Аксинья Трофимова, бородатая уродка, лезет на эшафот, плача и причитая.
Аксинья. Пощади, государь, пощади Марьюшку. (К Шапскому.) Феофилакт, не руби Марьюшку, меня руби. (Кладет голову на колоду рядом с топором.)
Первый зевака. Это дура смехотворствует. В иных случаях государь сам осыпает преступника на эшафоте упреками, насмешками да бранью, а здесь дуру подговорил.
Аксинья. Государь, не казни Марьюшку. А я песенку спою… «Ай-ли-лю-ли-лю-ли-ли… А увидел он чужого мужика, а чужого мужика на жоне своей. А он заровел. А мужик побежал». (Плачет. Народ вокруг смеется.)
Петр. Поди прочь, дура, кто тебе велел смехотворствовать?
Аксинья. Государь, не казни Марьюшку, мою постылую жизнь возьми.
Петр (сбрасывает Аксинью с эшафота). В Пустоозерье дуру отправить, в острог.
Народ смеется. Младший палач привязывает Катерину к столбу и начинает хлестать ее кнутом. Катерина кричит и стонет. Петр подходит к Марии и целует ее.
Мария (трепеща от ужаса). Пощадите, государь.
Петр (тихо). Орлова ли младенца ты удавила, Мария, али иного кого?
Мария (тихо). Вашего младенца удавила, государь… Сына вашего удавила. (Петр молчит, опустив голову.) Пощадите, государь.
Петр. Прощай, Мария. Без нарушения божественных и государственных законов не могу я спасти тебя от смерти. Итак, прими казнь и верь, что Бог простит тебя в грехах твоих, помолись только Ему с раскаянием и верою.
Мария падает на колени и с жаром начинает молиться. Петр что-то шепчет на ухо палачу Феофилакту Шапскому.
Первый зевака (со слезами). Государь изрек всемилостивейшее прощение.
Петр отворачивается. Сверкает топор, и голова Марии скатывается на помост. Петр за волосы поднимает голову и целует ее.
Петр. Господа, публика, посколько считаю себя сведущим в анатомии, почитаю своим долгом показать и объяснить присутствующим различные части на голове. (Держа голову за волосы, показывает пальцами называемые части.) Мозговой череп с мозговым пузырем. Лицевой череп. Рот, где содержатся язык, слюнные железы, перепонки, элементы, отделения, связки, соки, сосуды. Скуловая мышца. Мышца смеха. Сонная артерия. Слезная артерия. Семь шейных позвонков. Адамово яблоко отсечено. (Опять целует мертвую голову, затем бросает голову на помост, крестится и уходит в сопровождении Толстого и прочей свиты. Народ начинает расходиться.)
Аксинья (всхлипывая, утирает свое мокрое от слез бородатое лицо). Выйму землю из-под следа государева, сделаю из земли той отравленное зелье, чем извести государя насмерть, солью то зелье в кувшин, пойду посмотрю, где ходит государь, чтоб вылить из кувшина в след государев, в ступню государеву. Зелье то красно, точно кровь. Если волью в ступню, государь жить не будет и трех часов. (Уходит.)
Служитель поднимает с помоста голову Марии, укладывает ее в банку со спиртом и уносит.
Занавес
СЦЕНА 25
Петербург. Улица. Звонят колокола. Множество разночинного народа. Общая тревога. Повсюду слышен плач. Выходят два странника, бедно одетых, с котомками. В одном страннике с трудом можно узнать постаревшего, исхудавшего монаха Селивестра, второй Артемий, его товарищ по острогу.
Селивестр. Нечто учинилось. Ко времени мы с тобой, Артемий, в Петербург наведались.
Артемий. Спытать надобно. (К плачущему прохожему.) Человек добрый, чего учинилось?
Прохожий (плачет). Ужас народный. (Проходит.)
Артемий. Да что ужас-то?
Проходит плачущий народ. Вопят женщины.
Мещанка. Что теперь будет с нами? Вопль, вой, крик, плач по всем церквам и соборам.
Селивестр (к другому прохожему). Здравствуй, человек добрый. Странники мы издалека. Ничего не знаем, что приключилось.
Второй прохожий (плачет). Наш император, Петр Алексеевич, скончался. Синод, Сенат и генералитет уже к верному служению ее величеству государыне подписались. Глядите, манифесты приколачивают к воротам.
Артемий (Селивестру). Издох… Исчез… Черт его взял.
Селивестр. Молчи, Артемий, забыл уж Мезенский острог.
Артемий. Мертвого его не боюсь! А тебе, Селивестр, нет чести в твоем совете. Сколько наших товарищей на мезенской каторге в вечной мерзлоте, сколько скелетов во ржавых кандалах.
Селивестр. Молчи, Артемий. Порядок нонешний по прежним указам.
Артемий. Чьи указы были? Кто указы писал, тот издох. И указы те его пропали, теперь все сызнова пойдет.
У прибитого к воротам манифеста толпится народ. Один читает по складам вслух: «Февраля двадцать восьмого, года тысяча семьсот двадцать пятого… кончина императору случилась от запору жестокой каменной болезни…»
Первый из народа. Упала сильная рука.
Второй из народа. Как-никак, но поддерживал порядок. Что ж дальше будет?
Женщина. На нем был ряд положен, на нем все держалось.
Мужик. Видел я великого монарха, когда на Ладоге-канале работал. Вот царь так царь. Даром хлеб не ел. Пуще мужика работал.
Мастеровой (плачет). И-эх… Не было у государя прямых радетелей. Все судьи были.
Мужик. Верно, пособников у него было маловато. Он на гору сам десять тянул, а под гору миллионы тянули. Как же дело споро будет?
Мастеровой. Имели мы, русские, государя доброго, многомыслимого и беспокойного. Кто чтит правду, поймет. Петр Алексеевич, великий самодержец, был русскому народу оборона.
Артемий (кричит). Дураки вы, по ком тужите?! По мироеду! Весь мир перевел добрых голов, только на него, кутилку, перевода не было. Ан есть. Выходит, и его голова на нитке держалась. Лгал, да пропал. Пропал, пропал проклятый еретик.
Первый из народа. Ах ты, проклятый, такие речи говоришь. За такие речи секут кнутом да в ссылку.
