Орлов. Марьюшка, государыня милостиво дозволила наше свидание.
Мария. Ваня! (Бросается к нему, они обнимаются, гремя кандалами.) Был ли тебе приговор, Ваня?
Орлов. Приговору мне не было. Хотели меня за караулом на Котлин остров послать, одначе пока отменили. А тебя, Марьюшка, пытали ли вдругорядь?
Мария. Не бойся, Ваня, про тебя ничего не сказала. А пытать меня более не будут. Мне сон снился, вещий голос в неясном образе то ли ангела, то ли святого сказал — не бойся, тебя бить более не станут.
Орлов. Я ничего не ведал про твое детоубийство.
Мария. И я не ведала, Ваня. А ведали про то лишь звезды небесные. Они всему виной. Небесные призраки в дела мирские втручание имеют.
Орлов. Эх, Марьюшка, ведь звезды небесные батогом не высечешь, на дыбу не поднимешь, голову не отсечешь.
Мария. Однако должно быть смягчение наказанию, потому как положение при детоубийстве женщины есть необыкновенное и часто она, терзаемая стыдом, страхом, угрызениями совести и изнуренная телесными страданиями, почти лишается рассудка, следственно, покушается на ужасное преступление без ясного об оном перед собою сознания.
Орлов. Ты, Марьюшка, такое не говори, за такое не помилуют. Ты кайся и проси государя и государыню, а более ничего не говори.
В коридоре слышен шум шагов.
Сержант. Свидание окончено.
Мария и Орлов плача обнимаются. Сержант уводит Орлова и запирает дверь.
Мария. Летняя ночь уже к концу. (Подходит к окну.) На Васильевском острову уже пробуждение. По каналу вон барки плывут. (Бой часов.) В Голландии часы звонят от механизма, здесь же в колокола бьют приставленные люди. Как была на колокольне — видела. Тоска какая. Отчего Европа не вступится за меня? Я осуждена несправедливо здесь, в дикой России. Мой сородич — герцог нормандский. Наш фамильный герб старинной фамилии Гамильтонов из Англии и Шотландии. Меня же наказывают здесь телесно через палачей. Но государыня добра ко мне. После аресту я ехала из Москвы не с колодниками, в отдельной повозке в штате государыни. (Звяканье ключа в замке.) Снова кто-то. Сегодня ночь необыкновенная. Будет, будет помилование от государя. (Входит Анна Кремер со свечой.) Анна! Тебя прислала государыня?
Анна. Марья Даниловна, я пришла успокоить вас и сообщить, что хлопоты о вашем помиловании не кончены. Прежде всего государыня хлопочет.
Мария. Я виновна, что крала у нее, посколько, как камер-фрейлина, денежного жалованья в месяц сто рублев получала, не многи более карлиц, музыкантов и хайдуков. А от любовников по скупости их подарков не имела… Ты, Анна, пленная, мы ж, Гамильтоны, сами приехали сюда, наслышавшись легенд о русском дворе и русских любимцах счастья… Вот оно, мое счастье. Я слышала, ты, Анна, уже особа доверенная. Скажи мне, отчего государь так суров ко мне? Что причина строгости государя к женщине, которая пыткой и самым ужасным заключением в кандалах достаточно уж наказана за свое злодеяние?
Анна. Строгость государя прямо вытекает из желания неуклонно выполнять закон.
Мария. Всегда ли выполнял государь закон? Ведь во многих случаях он уступал просьбам государыни, приближенных вельмож, а то и шута, даже любимой собаки, на ошейнике которой догадывались привязать челобитную о помиловании.
Анна. Марья Даниловна, надо надеяться до последнего момента. Были случаи, когда и на эшафоте государь шепчет на ухо палачу, чтоб ударил топором мимо шеи, по колоде.
Мария. На казнь свою наряжусь я в платье шелковое, белое с черными лентами. Любимое платье государя. Красива ли я еще Анна?
Анна. Красивы, Марья Даниловна.
Мария. В белом шелковом платье и широкой белой шляпе взойду я на эшафот в последней надежде, что если хлопоты не помогли, то, может, мое погребальное кокетство произведет впечатление на монарха. (Слышны шаги идущих мимо камеры людей.) Что это? Кто это идет?
Анна. Караул сменяют.
Мария. Нет, караул так не ходит. Я шаги караула знаю. Куда это идут? Страшно-то как… Страшно… Страшно-то как. (Слышна прелюдия колоколов. Бьют часы.)
Занавес
СЦЕНА 21
Камера царевича Алексея. Полутьма освещена лишь горящей перед образами лампадой. Царевич спит, сбросив одеяло, полуобнаженный, вскрикивает и стонет во сне. Открывается дверь камеры, тихо входят Толстой, Румянцев и Мещерский. Останавливаются и смотрят на царевича.
Толстой (шепотом). Стонет царевич, разметавши одежды, якобы от некоего страшного видения.
Румянцев (шепотом). И вправду недужен вельми. Потому, выслушав приговор, святого причастия сподобился из страха не умереть, не покаявшись в грехах.
Толстой (шепотом). Однако лекарь говорил — здравие ныне далеко лучше стало и к совершенному выздоровлению надежду крепкую подает. Потому сам собой и не умрет.
Мещерский (шепотом, с дрожью в голосе). Господа, не лучше ли его мирного покою не нарушати? Не лучше ли его во сне смерти придати и тем от лютого мучения избавити?
Толстой. Лучше бы. Одначе совесть на душу налегла, да не умрет без молитвы. Так что укрепимся силами. (Подходит и тихо толкает царевича в плечо.) Ваше царское величество. (Царевич стонет сильней.) Ваше царское величество, восстаньте.
Мещерский (в страхе). Очеса открывает.
Алексей поднимается и садится на постели. Смотрит, недоумевая и ничего не говоря.
Толстой. Государь-царевич. По суду знатнейших людей земли русской ты приговорен к смертной казни за многие измены государю, родителю твоему, и отечеству. А мы, по его императорского величества указу, пришли к тебе суд исполнить. Того ради молитвою и покаянием приготовься к твоему исходу, ибо время жизни твоей уже близко есть к концу своему.
Алексей (вскакивает с воплями и плачем, бежит к двери). Душегубство! Люди добрые! Народ! Убивают! (Борется у двери с Мещерским. Мещерский отталкивает царевича на середину камеры.)
Толстой. Не возымеешь ты успеха из крика того. Готовься к смерти, как подобает царскому сыну.
Алексей (падает на пол с плачем). Горе мне, бедному, горе мне, от царской крови рожденному! Не лучше ли мне родиться от последнейшего подданного.
Толстой. Утешься. Государь яко отец простил тебе все погрешения и будет молиться о душе твоей. Но яко государь-монарх он измен твоих и клятв нарушения простить не мог, боясь в некое злоключение отечество свое повергнуть через то. Того для, отвергши вопли и слезы, единых баб свойства, прими удел твой, яко же подобает мужу царской крови, и сотвори последнюю молитву об отпущении грехов своих.
Алексей (плачет и кричит). Нет, не отец он мне, не батюшка мой! Детоубийца! Детоубийца! Не отец он народа русского! Мучитель! Детоубийца! Всю Россию измордовал, замучил! Детоубийца!
Толстой. Видим, молиться ты не хочешь. Берите его, господа, под руки, ставьте на колени. (Румянцев и Мещерский хватают Алексея и после короткой борьбы ставят на колени.) Один кто из вас говорите за него молитву.
Мещерский (в страхе). Говори ты, Румянцев. У меня язык не идет.
Румянцев. И я запинаюсь.
Толстой. Скорей, господа, говорите.
Румянцев. Господи, в руки Твои передаю дух мой.
Алексей (кричит и плачет). Господа, пустите меня, молю, пустите, стану государем, всех помилую да одарю… Афросиньюшка, матушка моя, зачем покинула меня?.. Селебена, мальчика нашего, удавила и отбросила. (Плачет.) Мальчика нашего в спирт покладут…
Мещерский. Что говорит, разобрать нельзя. Разума помрачение сталося.
Толстой (нетерпеливо). Скорей, господа.
Румянцев. Господи, упокой душу раба твоего Алексея в селении праведных, презирая погрешения его, яко человеколюбец.
Толстой. Вали его на ложницу спиной! (Все трое валят Алексея на постель.) От возглавия два пуховика бери… Румянцев! Главу накрывай ему! Главу! За ноги держать… Мещерский, за ноги! Пригнетай!
Алексей (вырвав голову из-под подушек). А-а-а! А-а-а! О-о-о!
Толстой. Пригнетай. (Давят подушками.)
Мещерский (дрожащим голосом). Все… Будя… (Движения рук и ног утихли.)
Толстой (прикладывая ухо к груди Алексея). Сердце биться перестало.
Румянцев (дрожащим голосом). Скоро сделалось, ради его немощи.
Толстой. Царевич Алексей Петрович с сего света в вечную жизнь переселился. Уложим тело царевича, яко бы спящего, и помолимся Богу о душе.
Толстой, Румянцев и Мещерский подходят к образам, перед которыми горит лампада, и молятся: «Святый Боже, святый крепкий, святый бессмертный, помилуй нас».
Румянцев. Я, господа, во многих сражениях бывал, но такого страха николи не терпел.
Толстой. Господин Мещерский, поди покличь госпожу Кремер. (Мещерский выходит.) Ты, Румянцев, с Мещерским здесь останетесь, чтоб кто-либо из сторонних сюда не вошел, я же к Петру Алексеевичу с донесением о кончине царевича поеду. Петр Алексеевич велел сразу ехать и будить в случае надобности. Но думаю, он не спит, дожидается.
Румянцев. Час который?
Толстой. Светает. Видать, пятый. (Входят Анна и Мещерский, неся гроб.) Госпожа Кремер, тело царевичево совместно с офицерами опрятайте и к погребению изготовьте. Облеките в светлые царские одежды.
Анна. Гроб из плохих досок. Подобает ли царскому сыну?
Толстой. Гроб для погребения иной готовят, дубовый, черным бархатом обтянутый. Пока же в сей кладите. Простой, чтоб подозрения не было. Пока смерть царевича не объявят, заказали у плотника для иного арестанта.
Анна (подходит к телу царевича, укрытому с головой одеялом). Ежели голова отрублена, чтоб приставить во гробе, надо бы шею шейным платком обвязать.
