Афросинья. Писал по-русски, писано не в первых днях, но гораздо спустя, как в крепость посадили.
Алексей. Афросиньюшка, где наше дитя? Я лишен титула и по обещанию батюшки буду на покое с тобой жить в деревнях.
Афросинья. Также писал к кесарю с жалобами на государя. К кесарю писал жалобы многажды. Сказывал мне, что в войске бунт, и когда слыхал о смущении в Макленбургии, тогда о том радовался и всегда желал наследства. Для того и ушел, чтоб ему жить в покое, доколе отец жив будет. И наследства он, царевич, весьма желал и пострижения отнюдь не хотел.
Толстой. На кого царевич надежду имел?
Афросинья. Надежду имел на сенаторей. Говорил: чаю-де, сенаты и не сделают, что хочет батюшка.
Петр (Алексею). Верно ли, имел надежду на Сенат?
Алексей (тихо). Я имел надежду на тех, кто старину русскую любит. (Плачет.)
Афросинья. Он говаривал мне, что хочет ехать в некие вольные города. Едучи из Гданьска, не упомню, в каком городе бранденбургском, что подле моря, подвыпив, говорил мне да тем, что были при мне: армия да гвардия моя будет. Вся от Европы граница моя будет. А когда господин Толстой приехал в Неаполь, царевич хотел из кесарской провинции уехать к Папе Римскому, я его удержала.
Толстой. Афросинья Федоровна, скажите про письма.
Афросинья. В фортеции Неапольской отдал мне царевич письма черные и велел оные сжечь, однако ж я не сожгла, в постель спрятала и в обозе привезла.
Алексей вскрикивает и закрывает лицо руками.
Толстой. Вот письма, государь. (Протягивает письма.)
Афросинья. А писал царевич, чтоб в Петербурхе их подметывать, а иные архиреям подавать.
Толстой. Государь, письма случай подают для открытия главных тайностей заговора.
Петр (Алексею). Когда слышал, будто бунт в Макленбургии в войсках, и радовался, то, чаю, не без намеренья было пристать к оным бунтовщикам?
Алексей (устало). Когда б прислали ко мне, то я б к ним поехал. А без присылки не имел намеренья.
Толстой. Государь, все сказано. Перед вами, государь, не сын неспособный, бежавший от принуждения к деятельности и возвратившийся, чтоб жить в деревне с женщиной, которую полюбил. Нет, государь, перед вами наследник престола, хорошо знающий свои права и требующий их. Он рассчитывает на сочувствие многих, прислушивается к слухам, имеющим целью гибель отца, готовый воспользоваться возмущением, если б даже отец еще был жив, лишь бы возмущающиеся были сильны. Готовый даже возмутить чернь. Но того мало, государь. В письмах к сенаторам и духовенству программа деятельности по занятию престола уже начерчена. Близкие к вам люди будут заменены другими, все пойдет наоборот, все, что стоило вам, государь, таких трудов, все, из-за чего вы, государь, подвергались таким бедствиям и наконец получили силу и славу для себя и государства. Все будет низвергнуто. И, конечно, не будет пощады государыне Екатерине Алексеевне и детям ее.
Петр (Алексею). Я поклялся сохранить тебе жизнь, но не я, а ты нарушил клятву, утаив наиважнейшие дела и особливо замысел свой бунтарский против нас.
Алексей (падает в ноги, плачет). Милости прошу, милости, батюшка.
Петр. Кающимся и повинующимся милосердие. Однако ныне, когда выставлена неполнота и неправильность твоих прежних показаний, уж не я, отец, а суд и закон государства российского пусть о тебе позаботится. Я, Алексей, хотел тебе блага, а ты был всегдашний мой противник. (К Толстому.) Одеть на него железа и отвести в крепость.
Алексей (кричит). Меня в крепость, а сына моего куда? Младенца Селебена куда? В спирт? Наследника русского престола в спирт! (Алексея уводят.)
Петр. Потерял я сына. А всему виной бородачи, старцы да попы. В них корень зла. Отец мой имел дело с одним бородачом-патриархом, а я с тысячью. Ой, бородачи. Бог-сердцевед судья вероломцам. Когда б не они, Алексей не дерзнул на такое неслыханное зло. (К Афросинъе.) А ты-то девка, отчего с ним поехала?
Афросинья. Меня взял он обманом. Сказал, чтоб проводила до Риги, оттуды взял с собой, сказав мне и людям, которые со мной были, что ему велено ехать тайно в Вену для деланья альянца против турка и чтоб тайно жить и чтоб не сведал турок.
Румянцев. Государь, ежели б не Афросинья, то не знаю, что бы и делали. От Папы Римского царевича бы не взять.
Петр. Афросинью освободить.
Афросинья. Слезно благодарствую, государь.
Толстой. Надо б в приговоре указать, что девке Афросинье Федоровой за правое сказание по государеву милосердию живот дарован и в монастырь послана на вечное покаяние. Она ж может жить в деревне и ежели замуж пойдет, то получит из казны приданое. Для сокрытия облик ее изменить, указав высокого роста и толстогубой. Изменить также имя ей и фамилию.
Афросинья. Я б, государь, не хотела б вам более докучать, только сказать еще хотела: у царевича по деревням раскольники живут и любят его. А подпив, царевич многажды матерно лаял вас, государь.
Петр. Ладно уж, иди. (Афросинья уходит с солдатом.) Александр Иванович, помимо майора гвардии и деревень, отнятых у бунтовщиков, получишь Андреевский орден, о чем сегодня же отпишу Сенату. Также и тебя, Петр Андреевич, награжу орденом, помимо графского титула, чина тайного советника и деревень. Девиз на Андреевском ордене: за веру и верность. Оба сегодня вы девизу под стать за такую великую службу не токмо мне, но паче отечеству в привезении по рождению сына моего, а по делу злодея и губителя отца и отечества. (Петр обнимается и целуется с Толстым и Румянцевым.)
Занавес
СЦЕНА 18
Петербург. Тайная канцелярия. Застенок Трубецкого раската. Истерзанный пыткой Алексей висит на дыбе, растянутый. Руки его в хомуте, и хомут на веревке привязан к верхней перекладине, ноги связаны ремнем и привязаны к поперечному столбу. Тут же Шапский и иные палачи. Допрос ведут Петр и Толстой.
Толстой. Когда имел надежду на чернь, не посылал ли кого к черни?
Алексей (стонет). Письма писал… Говаривал про тягости народные. А чтоб про бунт, того не бывало.
Толстой. Что говорил с Иваном Афанасьевым да с иными лакеями, то было еще до отлучения от наследства?
Алексей. То говаривал пьяный. О тягостях народных. Что не стерпя что-нибудь сделают. Как-де народ терпит тягости?
Петр. Когда слышал, будто бунт в Макленбургии, то радовался?
Алексей. Радовался… Чаял, быть присылке по смерти вашей для того, что писано — хотели вас убить. А чтоб живого вас отлучить, не чаял.
Петр. Если б сильны были бунтовщики, и при живом поехал бы?
Алексей. Если б сильны, то бы мог и поехать.
Петр. Как писал ты в Сенат и к архиреям, чтоб тебя они оставили ныне, то слово «ныне» в какую меру дважды написал?
Алексей. То описался. Что объявил, больше не знаю.
Петр. Спытай его, Феофилакт.
Шапский. Сколько, государь?
Петр. Пока не скажет.
Шапский хлещет Алексея кнутом по спине, по ребрам, по ногам.
Алексей (крича от боли). Писал «ныне», чтоб за меня больше стали в народе. Чтоб оные письма были явлены в люди. Чтоб меня не оставили «ныне»… Чтоб когда оное в людях явлено, то как-нибудь вступились за меня. Прошением или угрозами за меня вступились.
Толстой (Петру). Государь, подьячий принес на подпись приговор по девке Марии Гамонтовой.
Петр (к Шанскому). Пытай его, пытай. (К Толстому.) Пусть читает.
Шапский бьет Алексея кнутом, тот воет и стонет.
Подьячий. «Великий государь, император Петр Алексеевич, всея Великая, Малая и Белая России самодержец, будучи в канцелярии тайных розыскных дел, указал: девку Марию Гамонтову, что она с Иваном Орловым жила блудно и была от того брюхата трижды и двух ребенков лекарствами вытравила, а третьего удавила и отбросила, за такое душегубство, также за то, что у государыни Екатерины Алексеевны крала алмазные вещи и золотые червонцы, в чем она с двух розысков повинилась, а также повинилась и в детоубийстве своем, казнить смертью. А бабе Катерине, которая о последнем ее ребенке, как она, Мария, родила и удавила, видела и по ее прошению того ребенка с мужем своим мертвого отбросила, а о том не доносила, в чем учинилась с нею сообщницей, вместо смертной казни учинить жестокое наказание: бить кнутом и сослать на прядильный двор на год.»
Толстой. Ивану Орлову что будем учинять, государь?
Петр. Ивану Орлову еще допрос чинить будем. (Подписывает приговор. Подьячий уходит.) Феофилакт, что царевич говорит?
Шапский. Пардону просит, государь.
Петр. Ты, я вижу, Феофилакт, бьешь жалеючи. Али неумел стал? Палач должен знать свою профессию и пользоваться своим инструментом, как и иной служащий государю и отечеству. Али опасаешься того и рассуждаешь, что пытаный сын мой? Несмотря на лицо, сделай правду.
Толстой. Государь, имеются сведения о сношениях царевича со Швецией. Посредством Понятовского собирался вступить в заговор с Карлом Двенадцатым. Хотел говорить о помощи и о возврате назад Швеции Петербурга и Лифляндии.
Петр. Русской кровью политую землю шведу вертать хотел… Ну-тко, Феофилакт, дай-ко мне. (Берет у Шапского кнут и начинает с размаху бить Алексея, все более впадая в ярость.) Пардону просишь? Ноне будет пардон не в пардон.
Шапский. Уже хрипит, государь.
Петр (бьет с размаху). Ничего… Кнут не архангел, души не имеет. Ну-тко, принеси мне веник.
Палачи приносят горящий веник. Петр хватает веник и приставляет его к иссеченной кнутом, кровоточащей спине Алексея. Алексей воет и визжит по-животному и тут же замолкает.
