Толстой. Государь, иные тела после казни подлежат сожжению, иные родственники требуют для захоронения, а которые без родственников, отдаем для погребения в убогий дом по православному обычаю.
Петр. Однако и науку обижать не след.
Вводят Катерину Терновскую.
Толстой. Почнем розыск. Катерина Екимовна Терновская, с какого и по какое служила ты у Марьи Гамонтовой?
Катерина. У Марьи жила года с полтора, с Великого поста.
Толстой. На прошлом допросе ты показала, как Марья Гамонтова родила над судном, как задушила младенца собственными руками, наконец, как поручила конюху Семенову тело дитяти. Подтверждаешь ли ты эти показания?
Катерина. Подтверждаю. А с кем Марья того младенца прижила, я не знаю.
Толстой. Был ли Иван Орлов при родах?
Катерина. Не было. Был неведомо где, в отлучке.
Толстой. Получила ли ты от Марьи в подарок краденые вещи и видела ли краденое?
Катерина. Краденых вещей и собственных Марии у меня ничего не имеется. Только дала мне Мария во всю бытность у нее несколько подарков. Про краденые вещи ничего не знала, понеже у ней, Марии, в то время была казначейшей девка Анна.
Толстой (Петру). Надо б допросить казначейшу.
Петр. Анну Кремер к следствию привлекать не след. Давай Марью на очную ставку.
Вводят Марию Гамильтон. Она сильно изменилась, измученная пыткой. На руках ее кандалы.
Толстой. Девка Марья Гамонтова, признаешься ли ты в краже вещей ее величества государыни?
Мария (тихо). Будучи при государыне, Екатерине Алексеевне, вещи и золотые червонцы крала, а что чего порознь, не упомню.
Толстой. А сколько всего? Говори громче, застеночный подьячий не слышит, что записывать.
Мария (громче). Все у меня при обыске вынято.
Толстой. Какое число ея величества государыни червонных раздала ты денщику Ивану Орлову и прочим твоим любовникам?
Мария. Ивану Орлову триста червонных из своих вещей. Кроме же его, никому не давала.
Толстой. С кем прижила ты ребенка?
Мария. С Иваном Орловым.
Толстой. Кто был при родах?
Мария (указывая на Катерину). Она была. Того ребенка я не давливала. Родила над судном, который в то судно выпал. И стала беспамятна. И сея женка, Катерина, меня с того судна подняла и положила на постель. И тот ребенок остался у ней, у бабы. И как я пришла в память, тот ребенок был у той женки, которая сказала, что тот ребенок уже умер. И сказав, понесла вон, а где девала, не знаю.
Толстой. Кто же задавил ребенка?
Мария. Она. И она в том виновата.
Катерина (кричит). Сами, сами задавили, барыня! Как родила над судном, засунула тому младенцу палец в рот и подняла его, младенца, и придавила.
Мария. Нет, она задавила.
Толстой. А для чего горничная твоего ребенка задавила?
Мария. Из злобы на меня, что я ей мало подарков давала.
Петр (гневно). Поднять на виску. Пять ударов. (Палачи поднимают Марию на дыбу, свистит кнут. Мария кричит и стонет.) Кто давил ребенка?
Мария. Я не давила… Бросила младенца, он ушибся.
Петр. Еще кнута. (Свистит кнут.)
Мария (стонет, кричит, плачет). Не давила, государь… Помилуйте, государь.
Петр (гневно). Встряхнуть дыбу, чтоб кости ее трещали.
Свистит кнут. Мария стонет и плачет все сильней, и вдруг слышится громкий плач младенца. Все застывают, даже палач перестает хлестать.
Петр. Откуда младенец?
Поспелов. В соседнем каземате фрейлина царевны, Марьи Алексеевны, Жукова, под пыткой на виске родила. Дано ей тридцать ударов, а на котором родила, неизвестно, со счету сбились.
Петр (кричит). Шапского сюда! (Хватает за ворот вошедшего Шапского.) Зверь! Долго ли тебе людей жечь. Слишком заработался. Я ведь велел не пытать беременных женщин.
Мария (с дыбы плачет и стонет). Государь, я моего младенца задавила… Я во всем виновата.
Петр. Спустить ее с виски. (Палачи развязывают Марию, она падает.) Нет тебе, Мария, прощения перед законом Божьим и уголовным, поскольку твое преступление сделано с намереньем. (К Шапскому.) Ну-ка, Феофилакт, принеси младенца. (Феофилакт приходит и приносит плачущего младенца, завернутого в кусок тряпки. Петр берет младенца на руки.) Мальчик… Этот малый будет со временем добрым солдатом. Поспелов, вызвать лекаря да сдать младенца в приют. Имейте о нем попечение. Я при случае о нем спрошу. (Отдают младенца Поспелову, который его уносит. Вводят Орлова в кандалах.)
Орлов (падает на колени перед Петром). Государь, прошу себе милостивого прощения. Ни о чем я не ведал.
Петр. Жил ли блудно с Марией?
Орлов. Блудно с ней жил, а о том, что она младенца родила и бросила, от нее не слыхал. Когда пьян был, то называл ее блядью, называл курвой и бивал, а что младенца родила, не ведал. Слыхал лишь, что брюхата была трижды. Двух ребенков она вытравила лекарствами, которые брала от лекаря государева двора. А что воск государыня кушает от угрей, от ее слыхал и государыне донес. Потому прошу помилования.
Толстой. Давала ли тебе девка Марья Гамонтова краденые червонцы и иные краденые вещи?
Орлов. Дала триста червонных, сказав, что то ее. А что государыни, не ведал.
Толстой (Марии). Правду ли говорит твой любовник?
Мария. Правду… У государыни вещи крала сама. Орлов о том не ведал.
Петр. Ведал ли об убийстве дитяти любовник твой, Иван Орлов?
Мария. Не ведал.
Петр. Уведите ее. (Марию уводят. Она идет с трудом, звеня кандалами.) Не пытать ее более. До приговору поместить в Трубецком раскате. (К Орлову.) Скажи она одно слово против тебя, и был бы ты вздернут на дыбу. Кнут да огонь пошли бы в дело.
Орлов. Прошу себе помилования, государь. Моя невиновность подтверждена.
Петр. С твоим помилованием еще погожу, Орлов. (Орлова уводят.) Петр Андреевич, приняты ли меры о непропуске за границу? Дабы при нынешнем розыску не ушли кто из тех, которые приличны.
Толстой. Войска пограничного надо бы поболее. А то пагубство с побегами. Не токмо ныне, да не токмо участники заговору. И ранее, как и ныне, мужики, да посадские, да прочий люд бежит в Литву, в Польшу, даже к магометанам в Турцию.
Петр. Как же это русский человек с православной родины своей бежит?
Толстой. Чернь в волнении. Сей заговор царевича страшен не столько вельможными бунтарями, сколько чернью, которая к нему примкнуть намеревалась. Во многих местах подметные письма явлены в народе. (Входит Афросинья в сопровождении Румянцева.) Государыня моя, Афросинья Федоровна. Поздравляю вас, мою государыню, с благополучным выздоровлением. Милостью Божией все исправилось, как мы с вами желали.
Румянцев. Государь, Афросинья Федоровна к очной ставке с царевичем готова.
Петр (к Афросинье). Вот ты, однако, какова. Рыжа да ростом мала. Чем сердце моего сына покорила, не пойму.
Румянцев. Простите, государь, однако уж на чей вкус.
Петр. Да уж в этом нет моего, государева, слова. А в ином я слово держу. Смотри, девка, за мной не пропадет.
Афросинья. О том помню, государь.
Вводят царевича.
Алексей. Афросиньюшка! Сердце мое! (Хочет к ней броситься, но стража удерживает его.) Матушка моя, писал к тебе, как узнал, что ты уже в Риге. Баб тебе в помощь посылал. Как Селебен-то наш?
Толстой. Отвечайте, Афросинья Федоровна. Кому письма писал из русских ли иль из иноземцев? Сколько раз в Тироле и в Неаполе?
Алексей. Селебен-то наш как, Афросиньюшка?
