Толстой. Духовенство наше обновления требует, ибо по селам священники так же, как и мужики, темны и невежи.
Петр. Да и архиреи иные лучше лишь формою. Пугают народ ужасами загробной жизни, а не умеют внушить уважение ни к себе, ни к храму Божьему. Семьсот лет заботятся о спасении души русского народа, а зайди в избы по деревням, глянь на образа, где на голове надлежит глазам да устам быть, одни точечки и образ стал. Потому указал сделать школу дешевой иконописи, а по иконам смотрение иметь живописцу малороссийскому Ивану Зарудневу.
Входит Екатерина.
Екатерина. Петруша, занят ли все? Имею разговор к тебе.
Петр (к Толстому и Румянцеву). Потерпите, господа? Дела семейные.
Толстой. Уж как не понять, государь. Потерпим. (Петр уходит с Екатериной.) Государыня, заступница, доброе сердце. А царевич через полученное прощение в животе своем уверен. (Тихо.) Государь намеренье имеет царевича из розыску живым вытащить и на иных отыграться. Одна надежда нам на девку, которая случай подаст для открытия главных тайностей. Ты, Александр Иванович, должен последить, чтоб девка с обозом аккуратно прибыла.
Румянцев. Следят люди мои при ней. Вот черные письма царевича к архиереям и Сенату никак не найдем. Видно, спрятала их девка, подороже торговать себя хочет.
Толстой. Без писем царевич попросту запутанный иными, а не умышленный политический преступник. Жениться на девке царевичу государь не позволит, а в монастырь отправить его может. Подобное же для нас всех и для России новой — смерть, поскольку царевич наследник законный, а здоровье государя слабо стало.
Румянцев. Бог поможет. Слава Богу, внутренний огнь открыли да тушим.
Толстой. Одно мне понятно, царевича живого оставлять нельзя ни в монастыре, ни в ином месте.
Входит Петр, устало садится на стул.
Петр. Господа, как быть судьею в собственном доме? Боюсь Бога, дабы не погрешить, ибо натурально есть, что люди в своих делах меньше видят, нежели другие. Також и врачи, хотя бы из всех искусней был, то не отважится свою болезнь сам лечить, а призывает других.
Толстой. Мы, государь, верные слуги ваши, готовы всемерно помочь вам сию страшную болезнь лечить.
Петр. Чтоб лечить, понять надобно, где она гнездится. Думаю, кабы не монахиня из Суздаля, не монах Яков, не Кикин, не Глебов да прочие, сын мой не дерзнул бы.
Толстой. Государь, любя вас и государыню вашу и великие дела ваши во благе Российской империи, должен сказать: болезнь в сыне вашем, который дает надежду всем силам враждебным вовне и внутри.
Петр. Ты мне, Толстой, страшные слова говоришь. Такие слова про сына моего без доказательства говорить не можно.
Румянцев. Государь, царевич писал письма, призывающие к бунту духовенство и Сенат.
Петр. Где письма? Такие письма означают для царевича смерть, а я клятвою суда Божия письменно обещал сыну своему прощение.
Толстой. Вы, государь, обещали прощение, если он истину скажет. А ежели он главную истину скрыл?
Петр. Тяжко мое положение при страшном выборе. Страдаю, да все за отечество. Враги пакости мне делают демонские, но Бог знает правду.
Петр садится на стул, опускает голову на руки. Сидит, задумавшись…
Занавес
СЦЕНА 16
Петербург. Церковь Исаакия Долматского. Идет служба.
Архиерей Феофан Прокопович. В нынешний пресветлый праздник Воскресения Христова подай, Господи, благочестивому великому государю нашему Петру, отцу отечества и императору всероссийскому, и его благочестивой великой государыне императрице Екатерине Алексеевне, великому князю, наследнику, младенцу Петру Петровичу благоденственное пребывание и мирное житие, здравие же и спасение и во все благое поспешение ныне и вперед будущие многие и несчетные лета, во благополучном пребывании многие лета здравствовать.
Хор (поет). Многие лета, многие лета.
Народ становится на колени. Слышна орудийная пальба и колокольный звон.
Подьячий Докукин. Мерзко-то как слышать… Харкнуть хочется. (Плюет.)
Молящийся мирянин (испуганно). За злые слова и харканье в святом храме сожгут тебя. (Отходит прочь.)
Петр выходит на клирос. Певчие поют: «Бог ище хощет, побеждает естества чин».
Докукин. Поют певчие нанятые, а государю любо, что его с Богом равняют.
Петр с певчими поет на клиросе:
И животворящей троицы трисвятую песнь припевающе,
Всякое ныне житейское отложим попечение.
Докукин (громко). Я, подьячий Ларион Докукин, за невинное отлучение от наследства и изгнание всероссийского, Богом хранимого государя Алексея Петровича, христианской совестью и пресвятым Евангелием не клянусь и животворящего креста Христова не целую!
Толстой. Берите его!
Докукин. Народ православный! Соболезную о царевиче Алексее Петровиче! Он от истинной жены, а наследником младенца Петра Петровича за истинного не признаю! Когда Петр Петрович будет царствовать, то сообщится с иноземцами и будет от них православным спона, сиречь — вред. (Продолжает кричать, отбиваясь от стражников.) А пришел я с тем явиться, чтоб пострадать за слово Христово! (Стражники волокут его. Он кричит.) В том воля Бога моего Иисуса Христа! По воле его святой за истину аз раб Христов Ларион Докукин страдати готов! (Его уволакивают.)
Петр. Фарисеи. Сказано — бойся кваса фарисейского. Христос Спаситель ничего апостолам бояться не велел, а этого велел.
В церкви воцаряется порядок. Вместе с певчими Петр поет:
Царю небесный, утешителю души.
Истины иже везде сы и вся исполняй сокровище благих
И жизни подателю.
Прийди и вселися в мы и отчисти от всякой скверны
И спаси блажие души наши.
Аминь.
Занавес
СЦЕНА 17
Петербург. Застенок Тайной канцелярии. Слышны стоны, крики и удары кнута из соседних казематов.
Толстой. Государь, имею надежду начать розыск девки Афросиньи Федоровой. Но жду, что скажут лекаря. Имеет ли силы девка после разрешения от бремени и рождения мертвого младенца быть на допросе. Ведь третий день пошел только сему.
Петр. Кого родила?
Толстой. Мертвого мальчика. Обоз шел торопливо, чтоб поспеть в Россию к ее родам. Видать, растрясло. Живого младенца оставлять за кордоном было нельзя.
Петр. Знает ли уже царевич?
Толстой. Нет, государь. Кроме стражи да двух лекарей, никто не ведает. Рожала она здесь, в Петропавловской крепости. Роды были тяжелы. Может, и застудилась дорогой.
Петр (задумчиво). Тяжелое дело. И я, кажись, застудился, тело ломит. Видать, на свадьбе у Мусина-Пушкина застудился. Свадьба была на середине реки, против Троицкой пристани, на фрегате шведском, взятом нами. В ночи, как всякими фонарями фрегат убирали, видать, и простудился… Ветрено… И река меня беспокоит. (Кричит.) Поспелов! (Входит Поспелов.) Отчего не скоро рапортуют об реке?
Поспелов. Послали письмо с вестовым к коменданту Шлютенбурга, как вы велели, государь.
Петр. Пошли еще вестового. Чтоб комендант каждый день об реке рапортовал, а ежели имеется угроза наводнения, того-де часу конных к нашему караулу, а наш караул того часу чтоб рапортовал сюда. Прислали ли вымерки?
Поспелов. Вымерки имеются, государь. (Достает бумагу, читает.) «От Санкт-Петербурга, от Петровских ворот до Троицкой пристани по Неве двести пятьдесят сажен. От Троицкой пристани до почтового двора триста сорок семь сажен. От Зимнего двора до конца вымерки четыреста шестьдесят четыре сажени».
Петр. Ты, Поспелов, можешь идти. (Поспелов уходит.) Пока выяснение идет по розыску царевича, надо б заняться делом детоубийцы.
Толстой (стражникам). Девку Марию Гамонтову сюда, да Ивана Орлова, да горничную, Катерину Терновскую. (К Петру). Вчера дано девке Гамонтовой пять ударов кнутом, на Орлова не показала.
Петр. Может, он и невиновен али виновен отчасти. Если в другорядь на Орлова не покажет, сослать его на каторгу без наказания али вовсе освободить. Как думаешь, Толстой?
Толстой. Думаю, что на Орлова не показывает — воровская оговорка. Любовника своего выгораживает.
Петр. От Орлова ли младенец убитый, вот задача. Вот что разыскать надо бы. (Наливает себе стакан водки, выпивает.) Что-то знобит меня. Устал я от всего, бросить бы все да поехать в леса. Едва ли кто из государей сносил столько бед и напастей, как я. От сестры Софьи был гоним до зела. Она была хитра и зла. Монахине, первой жене, был несносен — она глупа. Сын меня ненавидит. Он упрям. Петр Андреевич, а мертвого младенца, которым девка Афросинья разрешилась, в спирт покласть надобно, подобно выкидышу маршальши Олсуфьевой. Сдать младенца в спирту в кунсткамеру как научный экспонат, но без обозначения наименования. Я как был в Амстердаме, видел в амстердамской анатомичке кости, жилы, мозг, телеса младенческие и как зачинается во чреве дитя. Видел сердце человеческое, легкие и как в почках родится камень. Видел кожу человеческую, выделана в толщину бараньей кожи. Видел пленки, которые на мозгу у человека живут. Вся в жилах, косточки маленькие, будто молоточки, которые в ушах живут. И нам надобно свою медицину поощрять, а на тебя, Петр Андреевич, мне жалобы пишут, что ты анатомички, в которых студиозы обучаются в московском госпитале на Яузе да здесь в Петербурге, мертвыми телами обделяешь.
Толстой. Даю, государь, сколько могу. Остальное пусть в богадельнях ищут.
Петр. Сам ведь знаешь, в богадельнях тела старые да больные, а профессорам медицинской школы тела здоровые нужны. Вот выписал я из Германии доктора Бидлоо, это племянник известного немецкого профессора из Лайдена. Деньги ему плачу великие, а ты, Толстой, науке мешаешь.
